maksim_kot (maksim_kot) wrote,
maksim_kot
maksim_kot

Categories:

«Так как нас финансировала Москва, я чувствовал себя слугой двух господ». (1)

http://www.press.lv/wp-content/uploads/2017/02/Johanson.jpg7 февраля 2017 года на 80 году жизни скончался последний председатель Комитета государственной безопасности Латвийской ССР Эдмундс Йохансонс, сообщает портал NRA.

Он родился в Риге в 1936 году. Из семьи рабочего. Латыш. Член КПЛ с 1960-го. Окончил Рижский индустриальный политехникум (1956 г.), Высшую партийную школу при ЦК КП Литвы (1971 г.) и курсы руководящего оперативного состава Высшей школе КГБ при СМ СССР.

С 1956 г. рабочий на заводе «Автоэлектроприбор» (г. Рига), затем на срочной службе в Советской Армии. С 1959 г. на различных должностях в аппарате ЛКСМ Латвии, с 1963 г. первый секретарь Бауского райкома ЛКСМ Латвии, в дальнейшем (с 1965 г.) первый секретарь Кировского райкома ЛКСМ Латвии в г. Риге и заведующий отделом ЦК ЛКСМ Латвии. В 1967 — 1971 гг. на учебе в Высшей партийной школе при ЦК КП Литвы, затем на работе в аппарате ЦК КП Латвии.

В органах госбезопасности с 1972 г.: сотрудник 5-го отдела (в дальнейшем 5-й Службы) КГБ при СМ Латвийской ССР и (с 1984 г.) начальник 5-го Управления КГБ Латвийской ССР. В 1986-1989 гг. заместитель председателя КГБ Латвийской ССР. В марте 1990 — августе 1991 гг. председатель КГБ ЛССР.

NRA отмечает, что после восстановления независимости Латвии Эдмундс Йохансонс работал в коммерческих банках и транзитном бизнесе.

В 2006 году он представил свои мемуары "Записки генерала ЧК", в которых описал свою работу и организацию, в которой он служил. Отрывки из них мы и представляем вашему вниманию:

Первая кровь

баррикады, РИга


...Мы внимательно наблюдали за процессом на баррикадах: в этой среде у нас было достаточно много своих людей, и каждое утро ко мне на стол ложились оперативные материалы. События развивались достаточно спокойно. И понемногу я стал убеждать Годманиса и Горбунова, что свою роль они сыграли, и жизнь должна войти в нормальное русло. Тем более что надо было обеспечить подвоз продуктов питания.

По всей видимости, эти разговоры стали известны и другим силам, заинтересованным в том, чтобы в Латвии воцарился хаос. Эти силы искали способ, чтобы спровоцировать беспорядки, волнения, вызвать у народа страх перед репрессиями. Скорее всего, они решили, что возникновение хаоса станет великолепной возможностью доказать, что новая власть не в состоянии контролировать ситуацию. С моей точки зрения, именно поэтому в конце января состоялась новая провокация — вооруженное нападение на Министерство внутренних дел. Логика развития этого процесса свидетельствовала, что инцидент спланирован с целью обострить оперативную и политическую ситуацию в Латвии, вызвать в обществе огромный резонанс и волнения и таким образом вынудить президента СССР покончить с мятежниками.

Воскресным вечером я находился дома, разбирая бумаги и одним ухом слушая музыку, как вдруг в семь часов эту мещанскую идиллию нарушил звонок от Рубикса. Он, переводя дыхание, сказал, что произошла провокация против ОМОНа и что задержаны трое гражданских лиц, которые оказались охранниками Народного фронта. У него есть видеозапись. Прокурор Латвийской ССР уже дал санкции на их арест. И вообще, он мне звонит, чтобы я дал указание поместить арестованных в наш изолятор. Я ответил, что в такой спешке и при таких обстоятельствах принимать решения не могу, что должен сам посмотреть материалы и прокурорскую санкцию — и пока их не увижу, решать вопрос не буду. Едва только положил трубку, понял, что начинается очередная провокация.

Тут же я связался со своим заместителем, который по непонятной для меня причине находился в помещении Центрального комитета, решительно запретил ему предпринимать какие-либо действия и по приглашению Рубикса отправился в ЦК знакомиться с материалами. К моему удивлению, там находилось все руководство Центрального комитета, да еще и прокурор. Я понял, что они уже все обговорили, но мой заместитель не решился действовать без моей санкции. Ясно было — от меня что-то скрывали. Иначе как там мог оказаться мой первый зам?

В объяснения никто не пускался. Все что-то бормотали и подсовывали мне на подпись какие-то бумаги. Я ничего не стал подписывать. Потребовал на просмотр весь набор документов и дал понять: лишь после того, как все оценю, буду разговаривать с прокурором. Время шло, Рубикс нервничал и торопил меня принять решение, говоря, что время не ждет. Меня же не покидали подозрения — что-то не в порядке. И не зная всех подводных камней, я не хотел ввязываться в эти темные политические игры.

Внезапно, пока мы так пререкались, в девять вечера начался обстрел Министерства внутренних дел. Никто так толком и не понял, откуда и куда шла стрельба. Из окна было видно, как трассирующие очереди летели с Бастионной горки в сторону министерства. В ходе разговоров я понял — среди нас находятся те, кто уже заранее знал, как вечером будут разворачиваться события. Тем не менее многие из присутствующих так толком ничего и не поняли. В Центральном комитете воцарилось беспокойство.

Так и не дав никаких санкций, я спешно добрался до комитета и еще по пути приказал дежурной части объявить общую тревогу, по которой все сотрудники в течение ближайших минут обязаны были явиться на службу. Наконец из передачи Латвийского телевидения стало проясняться, что же происходит у здания МВД. Годманис узнал об этом из моего звонка.

В десять вечера я связался с Москвой, и начальник дежурной части потребовал от меня шифротелеграмму. Не успел я ее составить, как позвонил Крючков, но ничего конкретного сообщить ему я не мог. Затем позвонил не на шутку обеспокоенный его заместитель Бобков. С нами связался и Пуго, в голосе которого чувствовалось нескрываемое беспокойство. Все мы были в состоянии неведения, потому что от агентуры не поступало никакой информации.

Агенты, которые находились недалеко от места событий, стали звонить несколько позже. Но и они, бедняги, ничего толком не понимали. Нервозность росла с каждой минутой, но из-за отсутствия информации мы не могли принять никакого решения. Позвонил Штейнбрикс и сказал, что Рубикс непонятно почему вызывает его в Центральный комитет, но я посоветовал ему не торопиться, а сначала заехать ко мне. Мы позвонили Пуго и рассказали ему о действиях Рубикса. К тому времени стрельба стихла, потому что здание МВД было захвачено. Пуго сказал, что он никаких санкций никому не давал и в этой ситуации надо действовать с холодной головой. Лишь после разговора с Пуго Штейнбрикс уехал в ЦК, где и переговорил с Рубиксом. А если бы он не заехал он ко мне, кто знает, как сложилась бы его судьба.

Вместе с Годманисом мы приняли решение: необходимо окружить район перестрелки. По спецсвязи я позвонил командующему округом генералу Кузьмину с просьбой, чтобы армия помогла установить оцепление. Но он отказался, сказав, что не вмешивается во внутренние дела республики и пусть Годманис сам думает, что ему делать.

Складывалась достаточно серьезная ситуация с неизвестным исходом. К тому времени ворвавшиеся в здание министерства омоновцы задержали заместителя министра Индриковса. Он позвонил мне и испуганным голосом пожаловался: "Они мне угрожают! Беда! Что мне делать? Помоги, вытащи меня из-под ареста!" Я объяснил ему, что пока ничего не могу сделать, разве что позвонить в Москву Пуго, который, как я понял, единственный мог справиться с омоновцами. Связавшись с ним, я откровенно сказал, что последствия ситуации могут быть самые непредсказуемые... Он заверил, что постарается сделать все, что в его силах, что завтра его заместитель вылетит в Ригу и разрулит ситуацию с омоновцами.

Через минуту из Москвы, из нашего представительства, позвонил взволнованный министр внутренних дел Вазнис: "Эдмунд, что там происходит? Сделай что-нибудь, спаси моего заместителя, чтобы он остался в живых!" Давно я не испытывал такого напряжения. Порой просто не понимал, что за роль я исполняю — то ли я председатель КГБ, то ли посредник между руководством республики и министрами СССР, которые напрямую с нашим руководством не разговаривали. Весь вечер и всю ночь трезвонили телефоны, постепенно начинала кружиться голова. Никто не знал, что делать дальше.

В этот напряженный момент позвонили с Латвийского радио и спросили, что собирается делать КГБ, на чьей он стороне — и тут же затрезвонил красный телефон спецсвязи. Крючков! Интервью радио дал мой заместитель Трубиньш, который сказал, что Комитет госбезопасности будет действовать в соответствии с законами Латвии и что никакой самодеятельности не будет. Как мне потом рассказывали, его слова в эфире в известной мере успокоили и волости Латвии и Ригу. Для беспокойства были основания. Если бы комитет поднял в ружье свои спецчасти, то могла бы начаться кровавая междоусобица.

Мне доложили об убитых журналистах и милиционерах, а в полночь из дежурной части сообщили, что туда явился... Горбунов. Это было как гром среди ясного неба. Я совершенно обалдел. Что ночью в здании КГБ мог искать председатель Верховного совета? Тем более что стрельба стихла и ситуация понемногу стала успокаиваться; состоялись дипломатические разговоры с ОМОНом об освобождении Индриковса. Я попросил дежурного проводить Горбунова ко мне на четвертый этаж.

Порой истина оказывается мелковатой и довольно смешной. Оказывается, в момент конфликта Горбунов веселился в гостинице "Ридзене" в обществе польской делегации. Он услышал за стенами крики, стрельбу, суматоху. И решил, что началась контрреволюция. Как он мне рассказывал, единственное, что пришло ему в голову — надо спешно брать руки в ноги и через парк улепетывать поближе к дому ЧК. Сказано — сделано.

Оставив своего охранника в "Ридзене", никому ничего не сказав, он выскользнул наружу и через парк заторопился в "угловой дом", решив для себя, что единственное место, где есть связь с Москвой, да и со всем миром — это именно КГБ. Если арестуют, так арестуют, но, по крайней мере, будет хоть какая-то ясность. Горбунов надеялся, что Йохансонс ему поможет, и божился, что не потерял веру в справедливость.

Именно в этот момент в Верховном совете началась истерика — из "Ридзене" пропал Горбунов! Версия депутатов — расстрелян или арестован. С конспиративной точки зрения Горбунов свое исчезновение организовал просто отлично — никто не имел ни малейшего представления о его судьбе. Но в конечном счете братья по несчастью — Горбунов и присоединившийся к нам Диневич — загрузились в мою машину и поехали в Совет министров.

Из-за баррикад подъехали мы к нему со двора. И только потому, что охранник узнал среди помятых рож в машине Йохансонса. К Годманису явился православный священник Зотов, который и принес на удивление подробную информацию о том, что происходило в здании МВД. Он рассказал, что ОМОН удалось успокоить, а через короткое время из омоновского плена освободился Индриковс, при виде которого я испытал неподдельное удивление. Обычно он не носил генеральской формы — но почему именно в это воскресенье ему пришлось облачиться в нее? Очевидно, были какие-то серьезные основания...

Комитет раскалывается

Впервые за много десятилетий вокруг комитета, да и в нем самом возникла атмосфера вооруженного конфликта. Небольшая часть сотрудников считала, что надо делать все, дабы вместе с ОМОНом вынудить новое правительство Латвии считаться со структурами СССР, и покончить с разговорами о выходе из состава Советского Союза. Многие обвиняли меня, что я действую недостаточно активно и решительно, что не поддерживаю контакты с ОМОНом, работниками милиции левых взглядов и представителями прокуратуры ЛССР. В этом плане наибольшую активность проявлял мой первый заместитель Червинский, который открыто поддерживал активную деятельность Интерфронта. Начали звучать обвинения в мой адрес. Я решил созвать оперативное совещание всех сотрудников, изложить свою позицию и взгляды на все происходящее, на задачи комитета.

Собрание получилось достаточно бурным. Меня обвиняли в политической нейтральности, упрекали, что недостаточно активно выступаю против политики правительства. Мне были брошены упреки, что я не выразил своего отношения к так называемым "белоберетникам", действия которых и спровоцировали ответную реакцию ОМОНа. Кстати, если уж зашел разговор о "белых беретах", то до сих пор не установлено, в самом ли деле это была их акция или же подготовленная провокация самих омоновцев, Интерфронта или армейского разведуправления. Давно уже в стенах комитета не высказывались столь разные взгляды. Стало ясно, что оперативные работники не смирятся с таким положением вещей. И больше всего меня волновало, что Комитет может разделиться на враждебные лагеря.

Я позвонил Крючкову и рассказал ему о нашем непростом положении. Он признал, что действую я правильно, и обещал свою поддержку. У меня как камень с души свалился. Крючков пообещал прислать в Ригу одного из своих первых заместителей — Агеева. Тот на совещании руководящих работников комитета высказался, что в этой непростой обстановке КГБ должен работать в соответствии с политической и оперативной ситуацией и что нельзя выступать против руководства республики, которое избрано конституционным порядком. Фактически в республике сложилась двухпартийная система, и комитет не должен поддерживать ни ту, ни другую партию, а обязан работать в рамках существующего законодательства.

После этого визита атмосфера в коллективе как-то успокоилась. Кончился период баррикад, ситуация в республике нормализовалась. Но часть коллег, недовольных таким положением вещей, продолжала строить гнусные планы. Чтобы вызвать беспокойство, напряжение и недоверие, Червинский со своими подчиненными из второго отдела выслал из Латвии зарубежного латыша Ивара Эмбректа, который приехал из ФРГ по приглашению Латвийского общества культуры и образования и в то время был одним из советников Министерства иностранных дел. "Заговорщики" понимали, что санкции на его высылку я не дам, потому что для нее не было никаких оснований, и поэтому действовали у меня за спиной. Эмбректа ночью вытащили из гостиницы, усадили в комитетскую машину и вывезли в Эстонию, чтобы оттуда его выслали в СССР.

История эта получила шумное освещение в газетах, на радио, на телевидении: смотрите, как КГБ выступает против независимости Латвии, высылает иностранцев, которые хотели помочь латвийскому правительству. В чем только не обвиняли комитет и меня лично. Скоро позвонил заместитель председателя Верховного совета Иванс. В нехарактерной для него манере Иванс орал и угрожал мне уголовным преследованием. Я, отвечавший за все дела комитета, не мог признаться ему, что ничего не знал об этой истории. Так как нас финансировала Москва, я чувствовал себя слугой двух господ, и приходилось вертеться изо всех сил. После высылки Эмбректа я собрал все документы, которые выглядели очень неубедительно, но какой-то формальный повод можно было найти. Хотя в нормальной обстановке мы бы всего лишь предупредили его за то, что, не ставя в известность отдел виз, он сменил место жительства.

Отчитываться пришлось мне — я услышал вдоволь вопросов и критики. Перед самым моим выступлением появился знаменитый хирург, профессор Виктор Калнберз, вручил мне кусок Берлинской стены и призвал сломать стену отчуждения, которая возникла между народом и избранным им Верховным советом, с одной стороны, и организацией, которой руководит Йохансонс, — с другой.

В Москве я проинформировал своего шефа Крючкова о дест-руктивной деятельности моего первого зама и попросил его принять решение — или я пишу заявление об уходе на пенсию, или Червинского отзывают из республики.

Крючков решительно отверг возможность моего ухода на пенсию, обещал подумать и принять решение. В Латвию прибыл его заместитель Лебедев, который за несколько дней собрал много информации, не раз встречался с сотрудниками и, уезжая, признал, что согласен с моей позицией. На место Червинского, отправленного в Краснодар, из Москвы был прислан Баев...

Августовский путч — час за часом
омон

Воскресный день 20 августа выдался теплым и солнечным, чему я, владелец скромной дачки, искренне радовался. На работе ничего особенного не происходило, хотя меня несколько удивило, что мой первый заместитель cидит в своем кабинете. Но этим поинтересуюсь в понедельник, а пока дежурная часть сообщила, что все в пределах нормы.

В понедельник в 7.40 за мной должна была прийти служебная машина, но в 7.00 началось что-то странное. Из дежурной части сообщили, что надо предельно срочно явиться на работу, и за мной уже выслана машина. Что случилось? Это не телефонный разговор, ответили мне. Но есть серьезные вопросы. Приехавший водитель был мрачен и неразговорчив. И лишь когда в пути я включил московское радио, узнал, что власть взял ГКЧП, что Горбачев из-за болезни освобожден от своих обязанностей. Тут уж я понял, что обстоятельства действительно серьезные и что меня ждут новые испытания.

На работе у начальника дежурной части никакой новой информации не имелось — кроме той, что прозвучала по радио. Из Москвы не пришло ровно никаких документов. Но мой первый зам Баев уже давно находился на работе. На мой вопрос, почему он не с семьей, к которой собирался выбраться, ответил, что не смог уехать. Странно, но... не уехал, так не уехал.

Звоню в Москву, но связаться с Крючковым категорически не получается: его нет ни дома, ни в кабинете, ни в служебной машине. Удается найти лишь его заместителя Лебедева: что случилось, что за ГКЧП, какова его роль? Но он очень уклончив в ответах, ничего не хочет или не может толком объяснить. "Ждите шифротелеграмму, — единственное, что говорит он, — и указаний. С вами свяжется командующий военным округом. Вы будете исполнять его приказы". И добавил, что готовится введение чрезвычайного положения.

Связываюсь с генералом Кузьминым, чувствую, как он нервничает. Он тоже повторяет, что готовится введение чрезвычайного положения и действовать придется в соответствии с порядком чрезвычайного положения.

Я ответил ему, что пока не будет письменного приказа и соответствующего указа о введении чрезвычайного положения, комитет ровно ничего, выходящего за пределы существующих законов, делать не будет. Генерал был явно недоволен моими словами и дал понять, что приказ скоро будет, но я дал ему понять, что пока, к сожалению, ничем не могу ему помочь.

Позвонивший Рубикс сообщил, что мне необходимо присутствовать на совещании в Центральном комитете и послушать, о чем там будет идти речь. Хотя мне все время надо было быть на связи с Москвой, Рубикс все же меня уломал, тем более что стоило ознакомиться с информацией, которая была в его распоряжении. При чрезвычайных обстоятельствах дежурная часть должна была тут же примчаться за мной в ЦК. К командованию округа поехал Баев.

Заседание бюро проходило в жаркой и очень нервной атмосфере. Все ждали сенсаций, но пока шла пустая болтовня, никто ничего толком не знал, и все делились лишь слухами; полная невнятица была и с введением чрезвычайного положения Я выступил с короткой речью: комитет будет работать в соответствии с сущест-вующим законодательством, ни в каких самодеятельных акциях, жестко предупредил я, участвовать не будет.

По возвращении в комитет Баев рассказал мне, что происходило в штабе округа. Туда съехалось 10—15 генералов высокого ранга. У всех было воинственное настроение и уверенность, что наконец-то в СССР будет наведен порядок. Баеву было предложено готовиться к введению ЧП и заняться составлением списков людей, которые могут представлять опасность для порядка.

Я внушил ему, что пока не будут введены в действия меры, предусмотренные Конституцией СССР и законодательными актами, никаких приказов отдавать я не буду и не допущу никакой самодеятельности, потому что несу за все личную ответственность.

Я недвусмысленно предупредил его, чтобы он без меня не решал никаких вопросов. Его это явно не устроило, но... порядок есть порядок. Я же понял, что если уж начались разговоры о составлении списков, то дело серьезное: такие списки составляются только в случае реальной военной опасности. Баев буркнул, что Кузьмин уже отдал такой приказ, но я высказался, что командующий округом — это не Горбачев, и выполнять его указания не собираюсь, о чем я и сказал жестко и категорично. Но, честно говоря, за этой моей решимостью мелькнула тень страха, потому что я отлично понимал: если начнутся репрессии, они уж меня не минуют...

В 11.30 наконец получил шифрограмму из Москвы, от первого зама Крючкова: действовать в соответствии с планом введения чрезвычайного положения. Это уже было очень серьезно. Предстояло поднимать на ноги всю агентуру и помощников, всех сотрудников вызывать из отпусков, составлять списки опасных лиц, собирать оперативные боевые группы и вооружать их. В каждой такой группе, которые были во всех районах и в Риге, числилось примерно 30 человек под руководством сотрудника КГБ. Оружия у нас, начиная с пистолетов и кончая пулеметами и гранатометами, более чем хватало: мы могли вооружить едва ли не дивизию. В районах тысячи вооруженных людей должны были перейти на нелегальное положение.

В таком случае, учитывая контингент, с которым нам приходилось иметь дело, нас ждала катастрофа. Среди наших "боевиков" было немало тех, кто прошел специальное обучение действиям в нелегальных условиях. Оставалось только раздать оружие, чтобы ситуация стала неконтролируемой и общество оказалось бы на грани гражданской войны — и никто не знал бы, как ее остановить. Выполнение всех этих приказов было чревато для Латвии бедами с непрогнозируемыми последствиями. Еще один фактор опасности: обязательно состоялась бы утечка информации, кто-то ушел бы в подполье, начались бы взрывы...

Сидя за письменным столом, я ломал себе голову, что делать? Да, приказ получен, но он противоречит Конституции. Да и подписан не Крючковым, который является членом ГКЧП — и это тоже меня смущало, — а его первым замом. Все это заставило меня задуматься — что-то там не в порядке, крепко отдает самодеятельностью, но в итоге виновных будут искать не в Москве, а в республиках — вот тут и доказывай, что ты не был верблюдом.

На следующее утро на оперативном совещании руководства предупредил: никакой самодеятельности, без моей санкции ничего не предпринимать. Из районов мне сообщали о всеобщем беспокойстве, потому что никто ничего не знает. Прошли совещания бюро райкомов; одни боялись, другие уже начали перебегать от Народного фронта обратно в компартию. Кое-кто начинал льстить КГБ, с сотрудниками которого вчера еще не здоровался. Слава богу, вспышек насилия нигде не наблюдалось, чувствовалось только беспокойство и ожидание. Так прошел день 21 августа.

Беспокоило, что руководство КГБ уклоняется от разговора. Я понимал: что-то не так... Мне давали один приказ, а по телевизору говорили совершенно о другом.

...В ночь на 22-е армия заняла Совет министров. Ко всеобщему удивлению, там ночевал Годманис, и, увидев его, солдаты смутились. Работники Совета министров впали в панику и разбежались кто куда, но на бегу успевали обзавестись сувенирами из имущества Совмина. Но и 22 августа прошло относительно спокойно, хотя многие, включая и агентуру, звонили в комитет, спрашивали, что происходит. Мы отвечали лишь, что необходимо соблюдать спокойствие и существующие законы. В то время все слушали Голос Америки.

А в Латвии продолжала хозяйничать армия. Она перекрыла все мосты, но пока обходилось без конфликтных ситуаций. Несмотря на приглашение, Кузьмин не торопился выступать по ТВ, и я все отчетливее понимал: что-то явно не в порядке, Кузьмин не спешит взять власть в руки и начать действовать. 22 августа ко мне явился не на шутку взволнованный Баев и спросил, почему я не выполняю приказ КГБ СССР о введении чрезвычайного положения, чего я жду и кто будет отвечать за невыполнение приказа. Ответил, что продолжаю стоять на своем: пока не свяжусь с Крючковым, никаких решений принимать не буду. И предупредил, что если кто-то станет самостоятельно действовать от имени комитета, то пойдет под суд...

Так прошел еще один день. Армия не проявляла никакой активности, и только омоновцы ездили по Риге на бронемашинах, бравируя своей показной мужественностью.

Утро 23 августа — без происшествий. Впрочем, как посмотреть... Армия разблокировала мосты. Генералы в большой спешке, даже не попрощавшись, вылетели в Москву. Я понял, что весь этот кошмар начал рассеиваться. Внезапно из Москвы пришло дополнение к предыдущей шифрограмме. Оказывается, надо было выполнять только требование об активизации агентурной работы, а на все остальное не обращать внимания. Мне оставалось только порадоваться собственной интуиции...

Но теперь надо было заново думать, как дальше пойдут процессы обретения независимости. В сущности, об этом и пошла речь на утреннем заседании Совета министров, которое началось с дебатов о ликвидации КГБ и создании новой структуры. Только желание создать ее было, а вот концепция отсутствовала. Начались долгие разговоры, которые потом пошли в закрытом режиме. В то время и в комитете, и в обществе никто не знал, что будет с СССР. Я успокоил своих сотрудников, потому что кое-кто их них, впав в панику, был готов взять оружие и уходить в леса.

А дискуссии на сессии Верховного совета продолжались. Очень большую активность проявлял бывший чекист Юрис Боярс. Он настолько старательно проталкивал свой проект решения, что у меня создалось впечатление, будто он сам хочет стать председателем нового комитета безопасности...

Наконец была создана рабочая группа, в нее, кстати, вошел и Эйнар Репше,  которая уже без моего участия выработала проект решения Верховного совета о судьбе КГБ. По-моему, оно было непродуманным. Ликвидировать КГБ — это одно, но вопрос был в том, как это сделать и что будет дальше. Депутаты действовали с редкостной близорукостью — комитет ликвидировали, руководителей освободили от работы, но на бывшего председателя не возложили никакой ответственности, то есть все оставили на полпути. Как показали дальнейшие события, в процессе ликвидации возник целый ряд неясностей, в результате которых Латвия потеряла и архивы, и материальные ценности.


http://www.press.lv/post/tak-kak-nas-finansirovala-moskva-ya-chuvstvoval-sebya-slugoj-dvuh-gospod-iz-vospominanij-poslednego-glavy-kgb-lssr/


окончание...




Tags: 1991, Латвия, Перестройка и другие годы, СССР, ЧК-НКВД-КГБ, историческая справочная, спецслужбы Латвии
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments