June 13th, 2011

Latvjustrelnieki

ПРИБАЛТИЙСКИЙ УЗЕЛ. 1939–1940 ГГ. часть2.

* * *

Между тем для СССР война фактически началась летом 1938 г. На Дальнем Востоке он был втянут в многочисленные приграничные бои с Японией. Сошлемся на оценку этих событий видным американским правительственным экспертом по советско-американским отношениям, отвечавшим в 90-х годах прошлого века за «советское направление» в Совете национальной безопасности США, бывшим главой отдела морских операций группы стратегических исследований, дипломатом и разведчиком Маршаллом Брементом. В своей статье «Халхин-Гол», опубликованной (1994) в авторитетном американском журнале «Ежеквартальник военной истории», он писал: «Командующий японской Квантунской армией публично заявил в октябре 1937 г., что Советская Россия должна быть разгромлена его войсками для того, чтобы уничтожить коммунистическое влияние в Китае. Летом 1938 г. японцы развязали большое столкновение на озере Хасан, в семидесяти милях от Владивостока… К весне 1939 г. в Токио почувствовали, что реальная возможность германской агрессии против Советского Союза, а также внутреннее ослабление Красной Армии в результате "чисток" подрывают способности Сталина к развертыванию больших сил на Дальнем Востоке. Японцы поставили своей целью добиться от Советов политических и территориальных уступок. Квантунская армия, жаждущая реванша за поражение на озере Хасан, внезапно нанесла удар на реке Халхин-Гол 28 мая 1939 г. ... Большой разгром советских войск мог бы создать смертельную угрозу позициям Советского Союза на Дальнем Востоке и в конечном счете развязал бы Японии руки для продолжения агрессии в этом районе» (Brement M. Khalkhin-Gol // Quarterly Journal of Military History. Spring 1994. Vol.6. 3.P.81–84.). Другими словами, конфликт, развязанный Японией, мог стать прелюдией к полномасштабной войне.

Автоматически, с железной логикой поражение Красной Армии на Халхин-Голе повлекло бы самые неблагоприятные (если не катастрофические) последствия для безопасности Советского Союза в главной военноопасной зоне предвоенного кризиса в Европе. Маршалл Бремент не случайно, хорошо чувствуя драматизм ситуации, в которой оказалось советское руководство, начинает свою статью о сражении на Халхин-Голе сценой ожидания Сталиным завершения переговоров между Молотовым и Риббентропом о заключении Пакта о ненападении. Его подписание произошло 23 августа 1939 г., через три дня после начала контрнаступления Г.К.Жукова на Халхин-Голе, когда было далеко еще не ясно, чем закончатся бои. В Москве могли ожидать всего чего угодно, но, к счастью, как замечает Бремент, для Советского Союза победа Г.К.Жукова означала, что «Красной Армии предстоит в будущем воевать только на одном фронте, против нацистов» (Ibid. P.88.). Ни о какой превентивной, наступательной операции на Западе со стороны СССР не могло быть и речи (японцы в любой момент могли пересмотреть свое решение о приостановке боевых действий на советско-маньчжурской границе) (См.: Позняков В.В. Разведывательные службы СССР, Великобритании и США: оценки международной ситуации и перспектив ее развития (август 1939 – июнь 1941 гг.) // Международный кризис 1939–1941 гг. С.332, 334.). Заключенное 24 июля 1939 г. Соглашение между Англией и Японией, фактически означавшее признание японских захватов в Китае (соглашение Арита–Крейги), отсутствие надежных союзников создавали для СССР самый неблагоприятный фон. Любой его неосторожный шаг мог спровоцировать Германию на ответные меры дипломатического или военного характера. Например, достижение соглашения с Западом по типу мюнхенского. Первыми, кто назвал положение Советского Союза трудноразрешимым (или безнадежным), в особенности из-за неприкрытого коридора предполагаемого вторжения вермахта в СССР через территорию Прибалтики и Финляндии, были американские дипломаты.

Заявив еще в 1938 г. об абсолютном нейтралитете, а в 1939 г. отвергнув гарантии своей безопасности, как со стороны Англии, Франции так и СССР (Зунда А. Страны Балтии и Соединенное Королевство в начале Второй мировой войны (1939–1941 гг.) // Международный кризис 1939–1941 гг. С.440.), страны Балтии не могли вопреки ожиданиям рассчитывать на то, чтобы сохранить свою независимость в случае ухудшения советско-германских отношений. Таков был лейтмотив дипломатической переписки представителей США в странах Балтии с Вашингтоном. Либо Германия, как писал в своем сообщении в государственный департамент США 3 октября 1939 г. Вайли, «начнет пробиваться на восток», либо будет применена «советская превентивная тактика в Польше» (Foreign Relations of the United States. Diplomatic Papers (далее – FRUS). The Soviet Union 1933–1939. Washington, 1952. P.949–952.). На войне как на войне. Один из уроков советско-японской «пробы оружия» – необходимость накопления сил на наиболее опасных направлениях и воспрепятствования созданию во всех отношениях удобного плацдарма для «возможного агрессора», в данном случае «в лице рейха». Этот урок был усвоен Москвой по крайней мере в теории и не оставлен без внимания американскими дипломатами в Европе, в своем домашнем анализе просчитывавшими ходы всех участников этой запутанной партии с множеством ложных маневров и ловушек под маркой «вечной дружбы».

Повторим еще раз, что Вайли ни в коем случае не был сторонником большевизма и был изначально против привлечения СССР, как он выражался, во «фронт мира», т.е. в коалицию антинацистских сил. В этом он держал сторону Чемберлена и политического руководства прибалтийских стран. Однако тут же мысль его постоянно натыкалась на неразрешимую проблему – изоляция СССР от Прибалтики означала одновременно быстрое увеличение влияния нацистской Германии: природа не терпит вакуума. «Большим злом в развитии всего балтийского региона, – писал Вайли Гендерсону 29 июля 1939 г., – является успех пропаганды "стран оси" по части убеждения латвийской и литовской знати (notables), как гражданской, так и военной, в неодолимом превосходстве Германии и Италии. Германская и итальянская пропаганда, особенно радиопропаганда, действуют очень активно, и фактически ей ничего не противопоставляется. Во всяком случае, если Германия в войне не потерпит поражения, то у Советского Союза нет особых надежд когда-либо стать доминирующей силой в этой части Европы. Влияние Германии и ее военная мощь являются слишком значительными на Балтике» (LC. Box 2. John C.Wiley to Henderson. July 29, 1939.).

Слова о «большом зле» не случайно сорвались с кончика пера Вайли. Методическое, заранее спланированное продвижение нацистского влияния (в различных формах) вызывало большую озабоченность американских дипломатов, с конца 1938 г. понимавших, что этот процесс после Мюнхена ведет к дальнейшему нарушению равновесия в Европе, ее последовательной нацификации. Нацизм устремлялся на Восток, и хотя это обстоятельство приносило определенное успокоение, но в то же время оно не снимало тревоги за общее усиление Германии путем поглощения или превращения малых стран и целых регионов в послушных сателлитов третьего рейха. Эти мысли проходили красной нитью в посланиях американских дипломатов. Вайли географически находился еще не на самой «передовой линии». Его коллеги в столице Литвы Каунасе лучше ощущали «порывы ветра» с Запада.

27 января 1939 г., предсказывая в скором времени присоединение к Германии Мемеля (Клайпеды), посланник США в Каунасе О.Норем писал Гендерсону: «Развитие идет так, как ожидалось. Немцы в Мемеле (речь идет о немецком населении Клайпеды. – В.М.) очень тщательно выбирают слова и время действий. Они требуют то одного, то другого, но таким тоном, что получают все это. Если необходимо, они игнорируют центральное правительство Литвы… Вы спрашивали о Виленском коридоре (речь шла о возможном проходе немецких войск к границам СССР через территорию Виленского края, входившего тогда в состав Польши. – В.М.). Я не помню, ответил ли я Вам на этот запрос

или нет, но я сомневаюсь, что немцы предпримут здесь какие-либо действия. Местность здесь заброшенная и может быть использована только с активной помощью поляков (в Вашингтоне считали такой вариант возможным. – В.М.). Германские военные предпочтут более удобный маршрут в юго-восточном направлении через Чехословакию в Румынию. Болгария сохранит с Германией дружественные отношения, а Румыния капитулирует. Украина в конечном счете станет, возможно, независимой республикой (германское влияние, конечно, здесь будет ощущаться). Ну, вот Вы познакомились с моим прогнозом. Я понимаю, что это очень опасное занятие, вот почему я делюсь им только с Вами и рассчитываю на сохранение доверительности» (Ibid. Box 13. O.Norem to Henderson. January 27, 1939.).

Мы видим из этого письма Норема, какой маршрут агрессии прочертило его воображение, но отправной точкой в его рассуждениях была ситуация в Прибалтике. Американский дипломат полагал, что именно здесь Гитлер сделает следующий ход в партии, разыгрываемой им на европейской шахматной доске. Мемель наряду с данцигским коридором чаще всего мелькал в перечне нацистских требований о «восстановлении справедливости» в отношении восточных границ Германии. По достижении этих промежуточных целей и используя нейтралитет «стран к Западу от нее» (Ibid. O.Norem to Henderson. December 22, 1938.), гитлеровская Германия, по мнению Норема, обратится уже непосредственно к осуществлению плана расширения «жизненного пространства» за счет, прежде всего, Советской Украины. Таким образом, судьба стран Прибалтики благодаря алгоритму, заданному в Берлине, и вопреки их энергичным усилиям остаться в стороне даже ценой отказа от гарантий безопасности оказалась увязана в один тугой узел с судьбой других восточноевропейских стран, включая в первую очередь Советский Союз. Сценарий был един, весь вопрос состоял в сроках его осуществления. Констатация этого казалась всем американским дипломатам необходимым делом, так как вытекала из реальности, из логики развития агрессии.

Давление Гитлера на прибалтийские страны, по мнению экспертов государственного департамента, последовательно и систематически усиливалось и приносило осязаемые результаты. Главным своим достижением в этом смысле дипломатия третьего рейха как будто могла считать то, что ей удалось ослабить единство этих стран и тем самым устранить опасность натолкнуться на блоковую политику. Многое было сделано для подрыва внутреннего сопротивления нацистскому влиянию. В Вашингтоне чувствовали, что стрелка барометра упрямо продвигается к отметке «буря» в условиях бездействия спасательных служб. Письмо Гендерсона временному поверенному в делах США в Латвии Э.Паркеру от 3 февраля 1939 г. передает неспособность госдепартамента определить приемлемую программу контрмер, как дипломатических, так и моральных. «Мы ощущаем здесь, – говорилось в нем, – что Восточная Европа весной этого года может оказаться в центре мировых событий… нам представляется, что Германия успешно добивается своей цели, вбивая клин между Литвой и Латвией, и, повидимому, через год и в помине не будет такого понятия, как Балтийская Антанта» (Ibid. Henderson to Earl L.Parker. February 3, 1939.). Гендерсон имел в виду разговоры о создании военно-политического блока стран Балтии.

Захват Германией Чехословакии, а вслед за тем Мемельской области в марте 1939 г. продемонстрировал еще раз всю незащищенность прибалтийских стран. Вот почему последующее развитие событий (провал англо-франко-советских переговоров в Москве и заключение 23 августа советско-германского договора о ненападении) виделось в госдепартаменте в плоскости дилеммы. Либо в Прибалтике быстро будет установлен германский контроль, либо на пути германского продвижения возникнет препятствие в виде советского военного присутствия с неохотного согласия (или без него) правительств прибалтийских стран. Третьего было не дано. О нем никто и не думал. Просачивание сведений о секретном протоколе к советско-германскому пакту, определившему «зону интересов» Советского Союза с включением в нее Прибалтики, не вызвало, естественно, восторга, но в целом рассматривалось как логичный результат развития событий и даже как проявление желанной конфронтационности двух стран с неизбежным исходом – попыткой решить ее силой.

Latvjustrelnieki

ПРИБАЛТИЙСКИЙ УЗЕЛ. 1939–1940 ГГ. часть3.

Внимательно проанализировав переписку Вайли и его коллег из Таллинна, Риги и Каунаса о заключении пактов о взаимопомощи между СССР, Эстонией, Латвией и Литвой (соответственно 28 сентября, 5 и 10 октября 1939 г.), мы обнаружим, что все они трактуются как соглашения о взаимной обороне на случай германской агрессии (Известный американский ученый Роберт Даллек в своем фундаментальном исследовании внешней политики США пишет: «В сентябре и октябре (1939 г. – В.М.), т.е. после того, как Россия установила контроль над Эстонией, Латвией и Литвой (речь идет о заключении пактов о взаимопомощи, предусматривающих размещение советских военных баз на территории прибалтийских республик. – В.М.), американское правительство объяснило это как акцию, направленную против Берлина, и признало номинальную независимость этих прибалтийских стран для того только, чтобы избежать дипломатических протестов» (Dallek R. Franklin D.Roosevelt and American Foreign Policy 1932–1945.N.Y., 1979. P.208).). Дипломаты прибалтийских стран в личных беседах с американцами не делали никакого секрета из этого. 6 октября 1939 г. Вайли телеграфировал Хэллу, что Селтер, министр иностранных дел Эстонии, сказал ему: «Советская политика имеет только одну цель» – подготовку войны с Германией (FRUS. The Soviet Union, 1933–1939. P.957.). 10 октября Вайли, в этот раз уже ссылаясь на мнение латвийских политических деятелей, сообщал государственному секретарю, что советско-германская «дружба» будет недолгой (Ibid. P.964. Обращает на себя внимание полное совпадение взглядов Вайли и других американских дипломатов в Прибалтике с их старшими по рангу коллегами в государственном департаменте и послами США во многих столицах Европы и Азии. В Вашингтоне ожидали начала советско-германского конфликта сразу же после того, как Красная Армия вошла в соприкосновение с вермахтом 17 сентября 1939 г. Брекенридж Лонг, заместитель госсекретаря, много лет бывший на дружеской ноге с президентом Ф.Рузвельтом, 4 октября 1939 г. оставил такую запись в своем дневнике: «Ее (России. – В.М.) позиция vis-á-vis Германии оказалась для последней весьма тревожным и пугающим явлением» (LC. B.Long Papers. Box 5. Diaries. October 4, 1939). Ровно через неделю уже с очевидным облегчением он констатировал: «Русская угроза (Германии. – В.М.) становится все более и более осязаемой. Как я себе представляю, нет сомнения, что Гитлер перепуган до смерти» (Ibid. October 11, 1939). Почти в те же дни посол США в Токио Джозеф Грю, беседуя с французским послом в японской столице Арсен-Генри, совместно с последним пришел к аналогичному в сущности выводу. В дневнике Грю читаем: «Что касается Советской России, он (Арсен-Генри.– В.М.) чувствует, что если Сталин и в самом деле предвидел результаты своей политики, то его следует причислить к мировым гениям. Я со своей стороны высказался в том духе, что его (Сталина. – В.М.) можно сравнивать с Макиавелли, с чем посол Франции полностью согласился. Сталин, по убеждению посла, с самого начала хотел поражения Германии и именно поэтому сознательно подтолкнул Германию к войне, согласившись подписать советско-германский пакт и зная заранее, что, в конце концов, Германия будет разбита (Англией и Францией. – В.М.) без единого выстрела со стороны Советского Союза. Советские армии совершили маневр, который поставил их в выгодное положение по отношению к Румынии и Венгрии и заставил перейти страны Балтики к обороне, что способно вызвать иронию, поскольку союз СССР с Англией и Францией не сложился именно по той причине, что эти же самые страны Балтики не согласились с предложением Англии, Франции и СССР о гарантиях независимости. Когда Риббентроп подписал пакт с Советской Россией, японцы сказали, что он организовал величайший дипломатический заговор в истории, но сейчас они интересуются, думает ли он и сегодня точно так же. Арсен-Генри полагает, что Риббентропа переиграли по всем статьям" (The Houghton Library, Harvard University. Joseph Grew Papers. Diary, 1939. Conversation with French Ambassador Mr. Arsene-Henry. October 16, 1939).). Можно не сомневаться, что германские дипломаты были хорошо информированы об этих беседах «с глазу на глаз».

Вскоре Вайли пришел к выводу, что высокое начальство в Вашингтоне нуждается в цельном анализе событий и общих тенденций развития после заключения советско-германского пакта 23 августа 1939 г. Более всего при этом Вайли интересовал один вопрос в свете как будто бы прояснившейся новой расстановки сил после «выхода» Советского Союза на рубеж прямого соприкосновения с вермахтом: расчеты и просчеты гитлеровской дипломатии. Свою аналитическую записку на 10 страницах машинописного текста большого формата Вайли озаглавил весьма многозначительно «Война из-за самообмана». Рядом с ком он собственноручно проставил дату – 17 октября 1939 г. Меморандум-размышление Вайли направил в два адреса: Моффату (заведующему европейским отделом госдепартамента) и его заместителю Л.Гендерсону, пометив его 1 ноября 1939 г. Первая часть меморандума посвящена была выяснению причин, подтолкнувших Гитлера к захватническим действиям и обеспечивших ему первоначально головокружительный успех. Главный постулат Вайли: «Германская политика агрессии путем последовательных захватов базировалась на вере, что третий рейх в состоянии достигнуть взаимопонимания с Великобританией… Такое понимание ситуации требовало обеспечить нейтралитет Англии в любой войне, которую может вести Германия, свободу рук Германии на континенте и достичь снижения роли Франции до уровня третьестепенной державы. Советский Союз рассматривался как страна, неспособная выйти за пределы ее пассивной роли…

За исходный пункт принималось соображение, согласно которому, если даже Великобритания отвергнет предложение войти в согласие с Германией, она все равно не пойдет на конфликт, связанный с локальной польской кампанией (с войной против Польши. – В.М.). Еще одним важным соображением было то, что Великобритания увязла в Средиземноморье и на Дальнем Востоке и не захочет брать на себя риск общеевропейского конфликта. Отсюда вытекало логическое предположение, что английская политика гарантий и переговоров о "фронте мира" с Советским Союзом были не чем иным, как чисто теоретической демонстрацией силы с целью произвести соответствующее устрашающее впечатление, а не чем-то похожим на военное сопротивление германской агрессии. Фактическая неспособность Великобритании предоставить эффективную военную помощь Польше не осталась незамеченной в Германии» (LC. Box 2. John C.Wiley to Henderson. November 1, 1939.).

Далее Вайли останавливается на новых явлениях в европейской ситуации после Мюнхена, и в особенности после 1 сентября 1939 г., которые Гитлер «проглядел» или, лучше сказать, проигнорировал. К числу главных «ошибок» фюрера, которые поставили его лицом к лицу с неожиданными и неразрешимыми проблемами, Вайли относил следующие. Во-первых, недооценка шокирующего эффекта на английское общественное мнение его наглых притязаний и последовательное их осуществление методом аннексии. Во-вторых, провал расчетов на традиционный антагонизм между Англией и Францией. В-третьих, твердость, проявленная Польшей в отношении гитлеровских притязаний на Данциг и польский коридор. В-четвертых, предоставление Англией гарантий Польше и ряду других стран. В-пятых, неверная оценка не только решимости Англии и Франции к сопротивлению, но и неумение найти ключ к «советской загадке». Разбору этого последнего просчета Гитлера в меморандуме Вайли отведено основное место.

Общей посылкой в определении характера и перспектив советско-германских отношений после пакта 23 августа 1939 г. Вайли выдвигает  следующее: «Советская политика во всех своих проявлениях в принципе враждебна по отношению к внешнему миру, но географическая близость заставляет Советский Союз испытывать особую настороженность к третьему рейху». Вступление Красной Армии 17 сентября 1939 г. в Польшу в связи с этим трактовалось Вайли как преимущественно «оборонительное» действие, сопровождаемое занятием важных стратегических позиций. Это совершенно не согласовывалось с долговременными планами Гитлера, как бы внешне благосклонно он на это ни реагировал. В целом же, полагал Вайли, «советская политика по отношению к Германии… была откровенно провокационной» и опасной. Вайли был убежден, что, как он писал, в случае «прекращения войны на Западе путем переговоров» или после германской победы, гитлеровский рейх без промедления постарается радикально изменить возникшую на Востоке ситуацию. Не будем забывать, что к моменту появления записки Вайли Франция еще не капитулировала, никто даже не ждал, что это произойдет, и более того, как мы видим, вопрос о «замирении» на Западе сохранялся в повестке дня. Отчасти поэтому-то Вайли и не занимал тогда вопрос, морально или аморально поступил Сталин, пойдя на сделку с Гитлером и отодвинув границы Советского Союза далеко на Запад. Он был живым участником и свидетелем событий и, видя, что старая послеверсальская Европа рушится, рассуждал преимущественно в категориях чистой геополитики (Заметим, что для представителей школы американских дипломатов, сформировавшихся в межвоенный период и воспитанных в критическом духе к вильсоновскому легализму (к ней принадлежал и Вайли), понятия «мораль», «верность принципам» никогда не имели приоритета перед Realpolitic. Предпочтение всегда отдавалось последнему, к которому, как утверждал, например, тот же Гендерсон, нравственные критерии были не применимы (LC. Box 1. Henderson to Samuel Harper. March 23, 1942). Очень характерно, что посол США в Советском Союзе Л.Штейнгардт, крайне не расположенный к кремлевскому руководству, в связи с началом 29 ноября 1939 г. советско-финского конфликта сообщал 1 декабря в телеграмме госсекретарю Хэллу, что Москва начала войну против Финляндии – «возможно, ради укрепления своих позиций перед лицом германской угрозы» (Цит. по: Данн Д. Между Рузвельтом и Сталиным. Американские послы в Москве. М.,2004. С.175).). Не забудем также, что политическое руководство стран, в которых он представлял США (Эстония и Латвия), после захвата Мемеля и разгрома Польши определенно изменило свое отношение к СССР, поневоле видя в нем противовес давлению со стороны германского рейха и гитлеровской «пятой колонны». Приведем только одно выразительное место из меморандума для того, чтобы понять, чему придавалось тогда приоритетное значение и какой виделась наблюдателям военно-стратегическая ситуация в целом.

Вайли писал: «Проводя свои новые границы, Советский Союз проявил озабоченность тем, чтобы включить в свой состав те национальные меньшинства, которые могли бы быть превращены Германией в орудие расчленения России. Советский Союз заблокировал также идею Гитлера о Mitteleuropa («Срединная Европа»). В Прибалтике советская политика также может рассматриваться как позитивная (подчеркнуто мною. – В.М.). Позиция Германии в прибалтийских странах строилась более семи веков. А сейчас в один миг она была утрачена. В восточной Прибалтике Советский Союз будет главенствовать над Рижским, Финским, а возможно, и Ботническим заливами. Оборонительного назначения военно-воздушные базы, созданные по всей Прибалтике вплоть до Мемельской области, дают возможность совершать "оборонительные" налеты на Берлин. Ясно, что Советский Союз ловко пытается занять такую позицию по отношению к Германии, используя которую он сможет либо оказывать помощь, либо создавать трудности в зависимости от того, что диктует ему понимание собственных интересов. Ударение, стало быть, делается на собственные интересы…

Германская политика агрессии нацелена в основном на продолжение экспансии, что прямым образом затрагивает Советский Союз. В то же время одним из кардинальных принципов германской стратегии являлось оказание сопротивления попыткам окружения рейха. Советская оборонительная тактика совершенно очевидно и есть такое окружение, она коварно нацелена на то, чтобы не дать рейху воспользоваться плодами возможной победы в Восточной и Юго-Восточной Европе, использовать эту победу в качестве плацдарма, угрожающего СССР. Имея в виду элементы русско-германского конфликта, отчетливо обнаруживающего себя в ходе меняющейся ситуации, очень трудно предположить, что между этими двумя странами быстро сложатся отношения взаимопонимания или, что Германия в создавшихся условиях может хладнокровно игнорировать ситуацию на ее восточной границе и, забыв о ней, сконцентрировать свои усилия на борьбе с Западом».

Выставив в целом положительную оценку советской внешней политике, Вайли не был настолько наивным, чтобы не видеть, в каком направлении она способна развиваться в силу «особенностей» сталинского режима. Он писал об этом, хотя и не мог знать, что будет «потом» во всех деталях. Однако тревога по поводу того, что плодами ослабления Германии, с одной стороны, и Англии и Франции – с другой, может воспользоваться Сталин, соединилась с ожиданием неминуемого и спонтанного разрыва советско-германского «брака по расчету» и быстрого превращения Советского Союза и Германии в смертельных врагов.

Опасение не попасть в лад с настроениями в высших эшелонах госдепартамента (В этот момент в Москве проходили очень трудные советско-финские переговоры, и Вайли не мог не знать, что в Вашингтоне сочувственно относились к жесткой линии правительства Финляндии, тогда как его записка в положительном свете оценивала действия Советского Союза. Обострение советско-финских отношений и «зимняя война» делали положение в Восточной Балтике окончательно запутанным. Не один Вайли почувствовал невозможность предвидеть, чем обернется советско-финский конфликт и как к нему относиться. В Вашингтоне многие расценивали Финляндию как вассала Германии, но большая финская диаспора в США заставляла крайне осторожно высказываться на эту тему. Даже сторонник жесткой линии посол США в СССР Штейнгардт писал Гендерсону 13 декабря 1939 г., что, по мнению всех работников посольства, решение начать войну с Финляндией было принято советским правительством спонтанно, неожиданно для самого кремлевского руководства, поскольку еще за пару дней до 29 ноября 1939 г., по словам Штейнгардта, оно «не имело никаких намерений предпринимать вторжение в Финляндию» (LC. Box 1. L.Steinhardt to Henderson. December 13, 1939).) вынудило Вайли, отправившего меморандум на имя Моффата тут же запросить у начальства мнения о «его реакции на советскую внешнюю политику, которая становится и в самом деле слишком хитрой для моего неискушенного ума» (LC. Box 2. John C.Wiley to Henderson. November 1, 1939. ). Следующий пассаж из того же письма Вайли Гендерсону заслуживает того, чтобы привести его полностью, хотя бы как пример наблюдательности и вариативного мышления аналитика, столкнувшегося с запутанной и парадоксальной ситуацией.

Latvjustrelnieki

ПРИБАЛТИЙСКИЙ УЗЕЛ. 1939–1940 ГГ. часть4.

«Советская политика выглядит двойственной: в основном как "дружественная по отношению к Германии" и как "нейтральная". Но на практике она является не просто неоднозначной по своим характеристикам, но и полихромной. И в самом деле похоже, что она придерживается трех независимых друг от друга и не связанных друг с другом направлений: дипломатического, политического (с ударением на военно-стратегические цели) и, наконец, экономического.

Какой-то странной до смешного выглядит новая советская позиция в отношении деятельности левого крыла в этих приграничных государствах (в Прибалтике. – В.М.). На местах, где она дает о себе знать, местные советские представители отреагировали на это нерасположением. Правительства прибалтийских стран, по крайней мере, косвенно поощрялись на твердые, репрессивные меры против любых беспокоящих акций со стороны левых. Ожидавшие худшего, самого худшего местные власти начинают испытывать чувство изумленного облегчения… М-р Сталин, кажется, сконцентрировал все внимание на создании своих военно-морских и военно-воздушных баз и береговой обороны и, конечно же, всякие политические действия на этой территории могли бы скорее затормозить, чем содействовать достижению поставленных им непосредственных целей. Я должен сказать, будучи полностью еще недавно убежденным в том, что Кремль населен только человекообразными существами, а Наркоминдел – их последышами, что поражен и восхищен великолепным маневрированием, которое проделала на моих глазах советская дипломатия. У меня такое ощущение, что Гитлер был застигнут врасплох».

Ответ от Лоя Гендерсона пришел только в конце декабря 1939 г. Почти два месяца ушло у заместителя начальника европейского отдела госдепартамента на размышления. Уже почти месяц шла советско-финская («зимняя война»), когда на стол Вайли легло короткое послание Гендерсона. Текст его гласил: «Я могу сказать, что в целом мы согласны с анализом, который Вы проделали» (Ibid. John C.Wiley to Henderson. December 19, 1939.).

После начала советско-финской войны Вайли и его американские коллеги в прибалтийских странах ощутили себя, по-видимому, на скрещении клинков. Это ощущение усилилось с распространением полупаники в этих странах, вызванной решением Берлина (по согласованию с Москвой) в конце 1939 г. – начале 1940 г. провести эвакуацию прибалтийских немцев и их переселение на польские земли. Никто не мог объяснить, куда «клонят» заклятые друзья, но всеми до одного было признано, что эта мера больше всего соответствует обстановке накануне войны. Нити, поддерживающие неустойчивое, хрупкое равновесие в регионе, натянулись почти до предела (См.: Варес П., Осипова О. Похищение Европы, или Балтийский вопрос в международных отношениях ХХ века. Таллинн, 1992. С.142, 143.). В этих условиях поражение СССР в советско-финской войне моментально дало бы перевес Германии и пронацистским силам, успех же закреплял советское влияние и снижал шансы третьего рейха взять реванш. В послании Гендерсону 23 декабря 1939 г. посол США Штейнгардт прямо отмечал, что неудачи Красной Армии на советско-финском фронте делают соседство СССР с Германией еще более опасным для первого, Гитлер же обретал еще большую свободу маневра (LC. Box 1. L.Steinhardt to Henderson. December 23, 1939.).

Принимаясь 17 февраля за составление своей очередной аналитической записки для «глаз» Лоя Гендерсона, Вайли имел на своем столе в помещении американского представительства в Риге самые противоречивые сообщения о советско-финских контактах на предмет заключения мирного соглашения. Чувствовалось, однако, что американским посланником овладела растерянность: какими будут следующие ходы Сталина, Гитлера, каким эхом они отзовутся в странах Прибалтики? В чем, однако, Вайли был, кажется, убежден, так это в том, что этим странам уже не удастся вернуться к тому состоянию «мы сами по себе», в котором их застало окончание Первой мировой войны. В смертельной схватке, идущей пока что в скрытой форме, но грозящей изменением соотношения сил и новой перекройкой политической карты Европы, им, как он полагал, придется сделать свой выбор, диктуемый обстановкой. Дальше этой констатации Вайли не шел, заглядывать в будущее ему казалось рискованным и непродуктивным. Впрочем, эти настроения Вайли хорошо передает текст публикуемого ниже документа. Приводим перевод документа целиком и фотокопию первой страницы оригинала документа (LC. Box 2. John C.Wiley to Henderson. February 17, 1940.).

 

Представительство США

Таллинн, 17 февраля 1940

Дорогой Лой!

Безропотное подписание соглашений с Советским Союзом (речь идет о пактах взаимопомощи. – В.М.) и эвакуация прибалтийских немцев, по-видимому, привели большую часть остального мира к естественному выводу о том, что последняя глава в биографии этих новорожденных республик Прибалтики закончена. Но это очевидно не так.

Прибалтийские государства возникли в результате поражения Германии, а также революционного хаоса и истощения России. Своим выживанием в течение двух десятилетий они обязаны равновесию между их двумя великими соседями. Затем внезапно советско-германский пакт по-новому поставил вопрос об этом равновесии преимущественно за счет прибалтийских государств и в пользу СССР. Последующее развитие бросило новый свет и на отношения между рейхом и Россией в этом регионе. Поспешная эвакуация прибалтийских немцев была проведена по неожиданному и властному приказу фюрера. В ходе осуществления это историческое решение обернулось в нечто вроде панического бегства. Одновременно советские военные подразделения заняли свои новые базы в Прибалтике.

Ясно, что при всей быстрой смене событий с очень большим трудом поддерживаемое равновесие между рейхом и Россией все же схраняется. Германский флот все еще господствует на этом германском море (речь идет о Балтике. – В.М.). Советский флот и советские гарнизоны могут существовать только до тех пор, пока немцы их терпят. Прибалтийские немцы, может быть, и покинули эти края после семи с половиной веков проведенных здесь, но германские интересы в прибалтийских государствах, как и прежде, имеют агрессивную направленность.

В экономической области германские вложения принимают долгосрочный характер. Вирус советско-германского торгового соперничества уже выведен.

В ходе последней войны (войны 1914–1918 гг. – В.М.) военные действия существенно не коснулись территории Прибалтики. Только на последней стадии войны Латвия и Эстония оказались серьезно затронуты ими. Агония, связанная с их рождением, была болезненной.

Мой прогноз на их ближайшее и неопределенное будущее исходит из условия, что Прибалтика не станет театром военных действий между великими державами с присоединением к ним Швеции. Латвия и Эстония в этом случае могли бы легко какое-то время поддержать собственное ненадежное существование до того момента, когда всеобщая война приведет к его эвентуальному концу.

Между тем если Советский Союз серьезно станет завязать в своей военной кампании против Финляндии, то только рейх сможет обезопасить гарнизоны Красной Армии в этих двух странах. Если же война вновь закончится поражением Германии и распадом России, латвийские и эстонские войска, возможно, еще раз выйдут на сцену, чтобы защитить их минимально независимое существование, как в будущем, так и в прошлом замешанное на взаимном недоверии и решительном отказе от эффективного сотрудничества.

Возможность полной германской победы, конечно, учитывается и в Латвии, и в Эстонии. Но гадание по поводу того, к чему приведет такой вариант, я боюсь, показало свою непродуктивность с точки зрения реальных предпосылок.

Несмотря на то, что рядом с нами красные соседи, мы пережили очень белую снежную зиму с сильными морозами и необычайно солнечными днями. Неплохо.

С лучшими пожеланиями

Вайли.

12 марта 1940 г. подписанием советско-финского мирного договора закончилась «зимняя война», которая и в самом деле близко затрагивала интересы прибалтийских стран. Их нейтралитет по соседству с этим и другими событиями становился все более иллюзорным. Каждый новый день приносил новые факты, свидетельствующие, что война не минует малые страны, какие бы хитроумные маневры они ни предпринимали. Вайли 17 марта 1940 г. шлет в госдепартамент шифровку исключительной важности – о подготовляемом немцами наступлении на Западном фронте через Бельгию и Голландию. Надо думать, полученная им секретная информация наталкивала (по крайней мере, его самого) еще раз и на размышления о судьбе прибалтийских стран: по правилу симметрии они точно так же могли стать «коридором» для прохода к Ленинграду, Минску и Ржеву. Вайли, считая эту информацию крайне важной, повторил ее в депеше 31 марта (LC. Box 1. John C.Wiley to Henderson. March 31, 1940.). Переход Германии 10 мая 1940 г. к активным боевым действиям против Франции именно на бельгийско-голландской границе показал, что прогноз Вайли о затягивании нейтральных малых стран в водоворот великого военного противостояния, – реальность, от которой им никуда не уйти. 7 июня 1940 г. Вайли, ссылаясь на сведения, полученные из немецких источников, сообщил госсекретарю Хэллу, что обострение советско-германских противоречий неизбежно в скором времени приведет к «исчезновению Прибалтийских государств» (FRUS. 1940. Vol.I. Washington, 1959. P.366.). Проблема выбора для них по формуле «кого предпочесть» в новом виде представлялась уже формулой «с кем быть».

Любопытно, что примерно таким же (или даже точно таким же) был ход мыслей У.Черчилля, ставшего к тому времени главой военного кабинета Англии и стремившегося просчитать все возможные худшие и лучшие варианты развития военно-стратегической ситуации в Прибалтике в плане оказания сопротивления агрессии Германии. Поднимая дух англичан сразу после введения советских войск в страны Балтии в середине июня 1940 г., Черчилль приветствовал это событие и заявил, как сообщала «Нью-Йорк таймс», что «союзники получили еще одну козырную карту в игре» (New York Times. June 17, 1940. P.6L.). А выступая перед членами своего кабинета 16 ноября 1940 г., он говорил: «Бесспорно, для Советского Союза было бы вполне разумным воспользоваться нынешним положением дел, которое очень благоприятно для него, с тем чтобы возвратить некоторые территории, которые Россия потеряла в результате последней войны (Первой мировой войны. – В.М.), в начале которой она была союзницей Франции и Англии. Это относится не только к балтийским территориям, но и к Финляндии. Это соответствует и нашим интересам, если бы Советский Союз усилился на Балтике и таким путем ограничил риск германского доминирования в этом регионе. Именно по этой причине для нас было бы ошибочным побуждать финнов не делать уступок СССР» (Carlton D. Churchill and the Soviet Union. Manchester; N.Y., 2000. P.71.).

Совсем немаловажным представлялся вопрос о том, как население стран Балтии относилось к перспективе оказаться вновь «возвращенными» в лоно Российской империи под новым названием. Вайли и другие американские дипломаты фиксируют в связи с этим углубление размежевания в общественных структурах прибалтийских стран. Еще 30 апреля 1940 г. Вайли сообщал Хэллу о ситуации в Латвии: «В последнее время наблюдался резкий подъем антиправительственной деятельности» (FRUS. 1940. Vol.1. P. 362.). А уж после того, как в середине июля 1940 г. в Эстонии, Латвии и Литве были сформированы новые структуры власти, американский посланник Норем писал Лою Гендерсону: «Одним из наиболее интересных и беспокоящих черт нового порядка вещей является последовательное вовлечение в ряды красных групп католических рабочих и крестьян. Хотя многие заняты бесплодными разговорами, что все должно быть как раз наоборот, и передачей разных слухов, что людям заплатили за участие в митингах и т.д., однако подтверждается факт, что основную часть коммунистической партии составляет старое и преданное большинство. Католический священнослужитель с печалью сказал мне, что его прихожане показывают тревожащий его интерес к новому порядку вещей…». Но главное состояло в другом, а именно: в ожидании сшибки ощетинившихся оружием двух «дружественных держав». Ранее в телеграмме Хэллу от 18 июня Норем ставил вхождение дополнительных контингентов советских войск в прямую связь с «концентрацией германских войск» (Ibid. P. 375. – Отметим, что в тот же самый день, 18 июня 1940 г., газета «Нью-Йорк таймс», ссылаясь на хорошо информированные источники в Бухаресте, сообщала об упорных разговорах в столице Румынии о том, «что русские оккупировали Балтийские государства для того, чтобы предотвратить нацистский заговор, нацеленный против Советского Союза» (New York Times. June 18, 1940. P.12). На следующий день газета вновь вернулась к той же животрепещущей теме, утверждая, что потрясшее всех в Европе и полностью опрокинувшее все расчеты Кремля на затяжную войну на Западе поражение Франции заставило кремлевское руководство пойти на ввод советских войск в страны Балтии (Ibid. June 19. P.1). Репортаж, помещенный на первой странице газеты, завершался описанием массовой демонстрации в Риге, приветствующей вхождение советских войск в Ригу.) на западной границе Литвы. А в следующем послании Гендерсону от 20 июля Норем подтвердил именно такую трактовку военной ситуации. Он сообщал: «Русские заняты подготовкой к отражению надвигающегося германского нападения путем дислокации войск в различных пунктах сосредоточения, проводя разведывательные полеты авиации и учения с участием солдат и техники» (LC. Box 13. O.Norem to Henderson. July 20, 1940.).

Latvjustrelnieki

ПРИБАЛТИЙСКИЙ УЗЕЛ. 1939–1940 ГГ. часть5(последняя).

Мы еще коснемся вопроса о реакции американской дипломатии на инкорпорирование (термин, фигурировавший в переговорах советского посла в США К.Уманского c американскими дипломатами) прибалтийских стран в состав Советского Союза. О многом может сказать контент-анализ американской печати. Это еще впереди. Но уже сейчас мы располагаем весьма важной оценкой позиции американской прессы, всегда очень чутко улавливающей настроения в Белом доме и госдепартаменте, которые, в свою очередь, тщательно следили за изменчивым общественным мнением. Шел год выборов, имеющих критическое значение для демократов, внимание общественности было крайне обострено ко всему, что могло бы послужить толчком к вмешательству США в европейские дела. Формула «лучше худой мир, чем добрая ссора», все еще сохраняла привлекательность для американцев. Но опасения за судьбу Америки, да и собственную безопасность, заставляли менять отношение ко всему, что происходило в зоне, которая для Германии и СССР перестала быть буферной и где они сосуществовали как сопредельные государства (Госдепартамент принимает решение изменить терминологию, применяемую в отношении тех территорий, которые оказались в «зоне интересов СССР». 11 мая К.Хэлл телеграммой посольству США в Москве разрешает заменить термин «часть территории Польши, оккупированная СССР», на другой: «Западная Украина» и «Западная Белоруссия» (FRUS. 1940. Vol.III. P.201).).

Оценка, которая приведена выше, принадлежит профессору Самуэлю Харперу, консультанту госдепартамента, и взята она из его отчета о беседе с советским послом К.Уманским, состоявшейся 17 июня 1940 г. Отчет был передан Харпером 18 июля 1940 г. в госдепартамент.

Сделав вступительное замечание, характеризующее меняющееся отношение американского общественного мнения к Советскому Союзу («оно становится менее антисоветски настроенным»), Харпер перешел к главному. Таким главным он, по-видимому, считал необходимость сообщить советскому послу толкование в Соединенных Штатах тех событий, которые имели место в Эстонии, Литве и Латвии 14 и 15 июля 1940 г. (выборы в законодательные органы этих стран). Они не соответствовали американским канонам, но Харпер обратил внимание Уманского на следующие моменты: «…Я высказался в том смысле, что американская печать не подвергла последние советские действия в Бесарабии и даже в Прибалтике таким же нападкам, как это она делала в аналогичных случаях раньше. Я отметил предположительно,что эти последние действия не рассматриваются ныне в качестве "советской агрессии" в свете новой ситуации (подчеркнуто мною. – В.М.). Он согласился с моим объяснением, что эти действия были направлены против всех пришельцев и были продиктованы целиком соображениями безопасности. Специально было заявлено, что любой, кто войдет в Черное море, встретит советское сопротивление.

В ответ на высказанную мною мысль, что американское общественное мнение, возможно, начинает занимать менее антисоветскую позицию из-за того, что советское продвижение в Бесарабию является первым шагом к подготовке войны с Германией, он сказал, что отношение США и в особенности американская правительственная политика к Советскому Союзу должны определяться только двусторонними отношениями, а не советской политикой по отношению к третьей стране» (LC. Box 1. S.N.Harper to Henderson. July 18, 1940. – Весьма характерно, что 25 сентября 1940 г. посол США Штейнгардт сообщил телеграммой в Вашингтон, что из абсолютно достоверного источника ему стало известно об указании, данном советским печати и радио, не публиковать враждебные Соединенным Штатам заявления (FRUS.1940. Vol.III. P.222).).

Оценка Харпером ситуации была довольно точной. После того как 23 июля госдепартамент устами заместителя Госсекретаря С.Уэллеса выразил протест по поводу уничтожения «политической независимости и территориальной целостности трех малых балтийских республик» (FRUS. 1940. Vol.I. P.401.), рассерженная «Нью-Йорк таймс» назвала его документом, который «изобилует явно неверными утверждениями и враждебностью по отношению к Советскому Союзу» (New York Times. July 24, 1940.). А 27 июля 1940 г. тот же С.Уэллес, заглаживая возникшую между двумя странами натянутость, в беседе с Уманским говорил о необходимости ликвидировать трения между двумя странами перед лицом общей опасности (Севостьянов П.П. Перед великими испытаниями. М. , 1981. С.177.). Уже в сентябре 1940 г. в беседах Штейнгардта и Молотова это было подтверждено (FRUS. 1940. Vol.III. P.386–388.).

Отметим еще одну характерную и немаловажную деталь. Американские дипломаты, тесно соприкасавшиеся с «прибалтийской ситуацией» и собственными глазами видевшие, какому сложному переплетению событий и обстоятельств она обязана своим возникновением, пронесли через многие (и, добавим, отмеченные высоким уровнем напряженности в советско-американских отношениях) годы неприятие ложного представления о причинах, которые привели к такому исходу. Обратимся к самому авторитетному свидетелю – дипломату и историку Джорджу Кеннану. Давая в 1958 г. по просьбе аппарата Белого дома свои разъяснения о внешней политике СССР, он писал: «В конце концов прибалтийские государства фактически не подверглись вторжению, они согласились (как я полагаю, неблагоразумно) с советскими требованиями (вспомним депешу Вайли от 17 февраля 1940 г. – В.М.), которые им были предъявлены. Это верно, что давление, оказанное на них, было грубым и нахальным, но и сложившаяся ситуация была чрезвычайно необычной и опасной; в качестве оправдания своих действий в этом случае Советское правительство опиралось на соглашение с единственной великой державой Запада, Германией, которая пользовалась влиянием в этом районе и которая могла рассматривать это как casus belli» (The Princeton University Library. George Kennan Papers. Box 31. Kennan to Robert E.Matteson. December 16, 1958.).

Джордж Кеннан и сам мог бы прокомментировать этот пассаж в том духе, что у этой истории мог бы быть и иной финал, доказательством чему служили непредсказуемость военного положения в регионе, непрочность возникшего здесь в 1939–1940 гг. баланса сил. Ни та, ни другая стороны не намерены были долго мириться с усилением друг друга. Сталин после разгрома Франции сделал свой ход, Гитлер, как считал Кеннан, «мог ответить объявлением войны». В скобках заметим: вопрос о синхронизации этих событий является сам по себе важным, что понимали и в Прибалтике, как это отмечал все тот же Вайли (FRUS. 1940. Vol.I. P.363.).

Какие соображения возникают при знакомстве, так сказать, «в первом чтении» с документами, о которых здесь идет речь? Первое. Захват Гитлером Польши, демонстрация непреклонной решимости третьего рейха насильственным, кровавым путем отвоевать себе «жизненное пространство» вызывали в странах Прибалтики мрачные предчувствия и деморализацию. Из этих предчувствий собственно и родилась их «новая восточная политика» (пакты о взаимопомощи с СССР). Второе. События лета 1940 г. и вхождение прибалтийских республик в состав СССР не были изначально предопределены советско-германским пактом о ненападении. Думать так – значит исходить из представления о некоей предуготованности развития международного конфликта. «Пакт Молотова–Риббентропа, – признает латвийский историк И.Фелдманис, – напрямую не изменил международно-правовой статус Латвии и других государств Балтии (Литва в сферу интересов СССР была включена 28 сентября 1939 г.)» (Фелдманис И. Пакт Молотова–Риббентропа и отношения между Латвией и Германией (1939–1940) // Международный кризис 1939–1941 гг. М., 2006. С.110.). Судьба Прибалтики решалась в ходе непрерывно меняющейся военно-стратегической ситуации, включая и итог войны Советского Союза с Финляндией, и нападение Германии на Данию, Норвегию, Бельгию и Голландию, и поражение Франции, и многое другое.

Историкам предстоит еще многое разыскать и доисследовать. Официальные публикации не столько подчас проясняют дело, сколько скрадывают суть. Один только пример. В официальном издании правительства США «Внешняя политика Соединенных Штатов» за 1940 год (т.III) приводится выдержка (документ опубликован не целиком, а в выдержках) из доклада Терстона (тогда временный поверенный в делах США в СССР) от 22 августа 1940 г. о переводе экономики Советского Союза на военные рельсы. Проводимые в СССР мероприятия, писал он, могут быть названы «военной мобилизацией» (FRUS. 1940. Vol.III. P.212.). В этом же контексте он писал и о «территориальной экспансии» СССР, но упоминал, впрочем, только Бесарабию и Северную Буковину. В приводимых фрагментах ни слова нет об Эстонии, Латвии и Литве. Мог ли опытный дипломат оказаться таким забывчивым? А между тем, как показывают российские документы, именно в этот день 22 августа 1940 г. у Терстона состоялся разговор с замнаркома иностранных дел СССР С.А.Лозовским, в ходе которого вопрос о Прибалтике был обсужден ими очень обстоятельно (Архив внешней политики Российской Федерации (далее – АВП РФ). Ф.483. Оп.24 б.Инд.3. П.8. Л.113.).

Вопрос о Прибалтике и вообще западных границах СССР затрагивался и на многочисленных встречах заместителя госсекретаря США С.Уэллеса и посла СССР К.Уманского в июне 1940 – апреле 1941 годов. Дэннис Данн, пытаясь как-то объяснить проявленную Вашингтоном инициативу добиться сближения с СССР сразу после ноты протеста 23 июля 1940 г., нашел следующую формулировку. «Вашингтон подвергал критике Москву за агрессию и заморозил банковские активы прибалтийских государств, а на повестке дня стояли хорошие отношения» (Данн Д. Указ. соч. С.183.). Видимо, чтобы притушить болевые точки, утонченный дипломат Уэллес, выражая отношение президента США к проблеме Прибалтики, в ходе беседы 15 января 1941 г. подчеркнул, что американское правительство признает «принципиальное отличие» этих территориальных изменений (т.е. включение стран Балтии в состав СССР) «от событий в остальной части Европы» (АВП РФ. Ф.483. Оп.24 б. Инд.3. П.8. Л.146.). Мы видим, что в Вашингтоне определенно склонялись к мнению Черчилля о правомерности создания Советским Союзом «Восточного вала», пускай и ценой утраты странами Балтии их суверенитета.