maksim_kot (maksim_kot) wrote,
maksim_kot
maksim_kot

Categories:

Наследство "красного Бонапарта". 22 июня 1941г.

Итак, вопрос был лишь в том, в какой точно момент времени начнется война и в каких конкретно координатах пространства будет нанесен удар. Когда и где… И как обороняться.

Когда – это в Москве знали еще за десять дней до нападения. Мало кому известно, что в промежутке с 11 по 21 июня 1941 года советская разведка -- хочу подчеркнуть, что речь идет именно о сообществе разведывательных служб -- сорок четыре раз (!) относительно точно или же абсолютно точно называла дату и час, когда произойдет вторжение. Получить эти сведения раньше было невозможно, поскольку само германское командование приняло окончательное решение о дате и зафиксировало его на бумаге только 10 июня 1941 года.

С тем, как обороняться, дело обстояло значительно сложнее.

В основу официального плана были положены идеи маршала Б.М.Шапошникова о прикрытии линии границы относительно небольшими силами, сосредоточенными на ней непосредственно, и о развёртывании главных сил в эшелонированных боевых порядках на некотором удалении от линии границы, что исключало как возможность их разгрома одним массированным внезапным ударом, так и возможность прорыва довольно широкой полосы фронта и быстрого выхода агрессора «на оперативный простор» в незащищённые тылы.

План этот не был осуществлен. В июле 1940 года наркомом обороны нарком обороны СССР был назначен маршал Тимошенко, а в феврале 1941 года Генеральный штаб РККА возглавил Г.К Жуков, тогда еще генерал армии. И в советском военном планировании произошло нечто немыслимое. А именно -- негласная и незаконная подмена смысла и духа официально утвержденного правительством СССР плана отражения агрессии, в том числе и принципа обороны.

Вместо четко указанного в официальном плане принципа активной обороны, предусматривавшего, при необходимости, организованный отход войск вглубь своей территории, но с арьергардными боями (чего, к слову сказать, Гитлер очень опасался и требовал от своих генералов не допустить этого) у нас появилась жесткая оборона прямо на линии государственной границы. Вместо сдерживания и отражения первого удара войсками Первого стратегического эшелона, под прикрытием чего наши основные силы должны были быть отмобилизованы и сосредоточены, и затем, но только при благоприятной обстановке и при достижении полной отмобилизованности основных сил (что возможно не ранее 15-25 суток после объявления в СССР Мобилизации), перейти в решительное контрнаступление и уничтожить врага, войска основных приграничных округов на западных границах негласно и незаконно были жестко переориентированы на отражение агрессии методом немедленного, то есть по факту нападения, встречно-лобового контрблицкрига.

То есть отражение агрессии гитлеровской Германии стали готовить, выражаясь языком военных, методом осуществления стратегических фронтовых наступательных операций. «Операций вторжения», как их называл ещё Тухачевский, коим тот же Г.К. Жуков очень восхищался в своих «воспоминаниях». Подмена именно тем была особенно опасна, что фактически незаметна. Ее и сейчас-то не так уж легко заметить. Не меняя ни единой строчки в официальном документе, а всего лишь за счет негласной, а потому и незаконной переакцентировки усилий приграничных округов на подготовку к немедленному контрнаступлению, которое действительно официально предусматривалось в официальном же плане, дуэт Жуков-Тимошенко практически полностью выхолостил суть официального плана. Т.е подмена произошла на уровне изменения сроков ответного наступления! Никакого другого плана, кроме того, который был утвержден 14 октября 1940 года, в СССР не было.

Хочу еще раз подчеркнуть, что и в официальном плане контрнаступление планировалось, но только после сдерживания и отражения первого удара гитлеровцев. К тому же после сосредоточения наших основных сил и при наличии благоприятной обстановки, а «безграмотный сценарий вступления в войну» (именно так уже в послевоенное время сам Тимошенко охарактеризовал произошедшее 22 июня) по Жукову-Тимошенко предусматривал немедленный - по факту нападения - встречно-лобовой контрблицкриг как якобы эффективный метод отражения агрессии. Более того. Эта негласная и незаконная подмена произошла на принципах концепции «пограничных сражений» маршала Тухачевского.

Более того, неверно был определено основное направление удара противника. Вектор Минск—Смоленск—Москва странным образом исчезло из обихода возглавляемого Жуковым Генштаба вместе с принципом «активной обороны» как главного метода прочного при­крытия наших границ. При этом все донесения разведки говорили о том, что основные силы немцев сосредоточены в Польше и нацелены в Белорусском направлении.

Но мало того. Вместо создания мощного заслона на тех участках, где будет прорываться неприятель, все имеющиеся в наличии войска были вытянуты в узкую ленту на самой границе. Прорвать до предела разреженный заслон не составляло никакого труда.

Нет нужды еще раз подчеркивать, сколь безграмотен и губителен был подобный «сценарий вступления в войну». Ситуация, сложившаяся в то время на границе, усилила эту губительность. Дело в том, что мобильные (ударные) части — то есть танковые подразделения и авиация страдали от катастрофической нехватки топлива.

Свидетельств тому множество.

«Горючего было очень мало», — вспо­минал, например, генерал-майор авиации Г.Н. Захаров, и именно поэтому самолеты в большинстве своем гибли на земле[7].

Красочное описание положения на границе оставил командующий авиацией Московского военного округа полковник (впоследствии генерал) Ни­колай Александрович Сбытов, который в марте 1941 года выезжал в Западный особый военный округ для инспекции пограничных аэродромов («пешки», о которых он упоминает, — только-только начавшие поступать в войска фронтовые пики­рующие бомбардировщики Пе-2):

«Помню, лечу на У-2 и вижу, что самолеты всюду не рассредоточены, не замаскированы — стоят как на ладони! Призем­лился на одном аэродроме — там новехонькие «пешки» рядом выстроились. Проверил — а они даже горючим не заправлены.

Я хвост трубой и докладываю командующему войсками, тот — Щербакову[8], Щербаков — Маленкову[9].

Без разрыва абзаца:
Г.М. Маленков как кандидат в члены Политбюро в то время курировал ряд вопросов оборонного характера, в том числе и авиа­ции.

Так вот тогда был рожден документ о положении авиации на границе.

Подписали его Маленков, Щербаков, Тюленев и я как член парткомиссии Главного Полит­управления РККА А 4 мая состоялось заседание, на котором при­сутствовало все командование ВВС. И вот Сталин по той на­шей бумаге издает приказ: “Немедленно привлечь к судебной ответственности...”. Это было известно и наркому Тимошенко, и начальнику Генерального штаба Жукову. Короче, управле­ние ВВС отправляет в пограничные округа комиссию. Та комиссия уже через пару дней вернулась и докладывает: “Все в порядке”. Ну, что ты скажешь!..»[10].

Ситуация, описанная Н. Сбытовым, практически не изменилась спустя три месяца, в последние дни перед началом войны. Несмотря на санкцио­нированную лично Сталиным директиву Генштаба от 18 июня 1941 года о приведении всех войск западных округов в боевую готовность, подавляющая часть самолетов пере­дового базирования ЗапОВО не была даже заправлена. Авиация этого округа — как, впрочем, и других — базировалась на передовых аэродромах. Более того. Позднее с санкции Жукова мобилизационные склады ок­ругов выдвинули к границе, и они оказались в руках неприятеля в первые же часы и дни агрессии. Судя по дневнику Ф. Гальдера, немцы были в восторге от того, что захватили неви­данные по масштабам стратегические запасы РККА, особенно горюче-смазочные материалы, в которых вермахт остро нуждался. В сущности, гитлеров­ский блицкриг, начиная со второго дня агрессии, развивался на на­шем же топливе. Ко всему прочему, самым преступным об­разом не была выполнена директива Генштаба о приведении войск приграничных округов в боевую готовность. Самолеты не заправле­ны горючим, боезапас на них не был установлен — именно из-за этого наши летчики, сумевшие все же взлететь ранним утром 22 июня, вынуждены были идти на тараны самолетов противника.

Бывший командующий ЗапОВО Павлов, о котором речь еще пойдет ниже, показал на допросе, что у него в округе было всего-то 300 тонн топлива, а этого, по его же словам, еле-еле хватило бы на одну заправку 400—600 танкам[11].

Иными словами, из 3332 танков, потерянных этим округом, около трех тысяч боевых машин (от 82 до 88 процентов) были потеряны без боя и только из-за нехватки топлива.

И так происходило практически везде. При всем том, что за обеспечение войск горюче-смазочными материалами в Генштабе отвечал лично Жуков (он сам об этом написал в своих мемуарах[12]).



Топливо оказалось за тысячи километ­ров от места, где оно было до крайности необходимо, в Майкопе. Каково объяснение тому, что ситуация в точности совпадает с пунктом, приведенном Тухачевским в его «Плане поражения»: «Засылка го­рючего для авиации и механизированных соединений не туда, где это горючее требуется»? Признаюсь, что вопрос — риторический.

А теперь — несколько примеров положения, в котором оказалась приграничная артиллерия. На Львовском направлении зенитную ар­тиллерию еще 20 июня срочно отозвали с некстати орга­низованных учений[13], а в ЗапОВО, в том числе и на Белостокском направле­нии, всю зенитную артиллерию армий первого оперативного эшелона Первого стратегического эшелона, наоборот, направили на учения вглубь округа, а часть её даже отодвинули на 120 км восточнее Минска[14].

Показательно, что учения были затеяны после получения директивы Генерального штаба от 18 июня 1941 года и не могли проводиться по инициативе местного командования, поскольку планы учений в округах испокон веку согласуются с Генштабом...

Еще несколько, не менее разительных фактов.

21 июня — накануне войны — командир развернутой в районе Брест-Кобрин (ЗапОВО) 10-й САД полковник Белов в 16.00 получил из штаба ЗапОВО шифровку следующего содержания: отменить приказ от 20 июня о приведении частей в полную боевую готовность и запрещении от­пусков.

Такое распоряжение был способен санкционировать только командующий ЗапОВО генерал армии Павлов — без него в штабе округа никто не мог отдать приказ, отменяющий директиву Ген­штаба от 18 июня 1941 года.

Аналогичный же приказ получили и в 9-й САД (Белосток— Волковыск), который в 13-м авиаполку этой дивизии выполнили с пре­великим удовольствием. Командование, летчики, тех­ники уехали к своим семьям. Авиагарнизон остался на попечении внутренней службы во главе с младшим лейтенантом Усенко. Более то­го, зенитную батарею, прикрывавшую аэродром, сняли и отпра­вили на учения...

И произошло то, что должно было произойти. Полностью оголенный аэродром вместе со своими новехонькими и целехонькими самоле­тами Ар-2 и Пе-2 в первые же часы агрессии немцы взяли голыми руками. 13-й авиаполк испарился в мгновение ока. Нельзя даже сказать, что он был разгромлен. Случившееся, в сущности, говорит об одном — о преднамеренной сдаче аэродрома врагу. Надо полагать, в соответствии с договоренностью, заключенной еще в довоенное время.

Прежде я упомянул, что на аэродроме осталась лишь охрана во главе с младшим лейтенантом Константином Усенко. Так вот, у охраны была изъята даже зенитная батарея, а этого самого бедолагу Усенко рано утром 22 июня отправили на разведку в район Гродно—Августов. Усенко приказ выполнил, слетал и не позднее полудня уже заходил на своем Ар-2 на посадку на базовый аэродром. А когда приземлился, то с изумлением увидел, что к его самолету развернутой цепью бегут немцы, а чуть поодаль стоят шесть транспортных Ю-52, явно доставивших десант, и штук де­сять Meссершмитов-110. Иными словами, лейтенанта попросту удалили с аэродрома, чтобы не возникло даже незначительного со­противления, при котором могли пострадать самолеты. Аэродром достался врагу целехоньким.[15]

С 1934 года Сталин постоянно требовал, чтобы вся авиация, в особенности боевая, была снабжена радиооборудованием. Конструкторы и заводы действительно оснащали самолеты, в особенности истреби­тели, радиостанциями. Однако после прихода Тимошенко на пост наркома обороны, ра­диостанции, особенно с истребителей, были сняты. Предлог был выдвинут совер­шенно нелепый, более того, — анекдотичный: авиадвигатели, мол, не экранированы, и система зажигания создает в наушниках сильные помехи, которые от­влекают летчиков[16].

Можно бы и посмеяться, но ведь сняли-то радиостанции именно с истребителей! С тех самых самолетов, главная задача которых — категорически предотвратить господство против­ника в воздухе. Если в кабине самолета есть радиостанция, то пребывающему в состоянии полной боевой готовности и уже си­дящему в самолете летчику достаточно короткого приказа по радио, чтобы взмыть в воздух на перехват.

Но оказалось, что система зажигания мешала только в истреби­телях. А в бомбардировочной или разведыватель­ной авиации она никаких помех в наушниках не создавала. Нужны ли комментарии? Особенно если вспомнить один из пунктов «Плана поражения» Тухачевского: «Плохая организация службы ВНОС (воздушного наблюдения, оповещения и связи. — A.M.), что будет затруднять своевременный вылет и прибытие к месту боя истребительной авиа­ции».

А создать затруднения истребителям без радиосвязи очень просто. В начале войны, когда немецкие самолеты перелетали через линию фрон­та, наблюдатели с земли слали звонки командованию ВВС, а уже от него шла команда на аэродромы. Однако взлетевшие советские истребители направлялись не к противнику, а сначала к посту ВНОС, где ши­рокими белыми полотнищами на земле выкладывалось направле­ние пролета противника, а узкими, поперечными — высота их пролета (например, три полосы означали 3000 метров), и только после этого на­ши «соколы» разворачивались и стремглав неслись вдогонку за врагом, который к тому времени успевал уже отмахать как минимум километров сто пятьдесят-двести вглубь нашей территории.[17]



Из записки секретаря Брестского обкома КП(б) Белорус­сии М.Н. Тупицына «О положении на фронте Брест-Кобринского направления» в ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б) Белоруссии» от 25 июня 1941 г.:

«Брестский обком КП(б)Б (так в тексте, хотя должно быть Белоруссии. — A.M.) считает необходимым информировать Вас о создавшемся положении на фронте Брест-Кобринского направ­ления. Обком КП(б)Б считает, что руководство 4-й армии оказалось не­подготовленным организовать и руководить военными действия­ми. Это подтверждается целым рядом фактов, в частности:

Вторжение немецких войск на нашу территорию произошло так легко потому, что ни одна часть и соединение не были готовы принять боя, поэтому вынуждены были или в беспорядке отсту­пать, или погибнуть. В таком положении оказались 6-я и 42-я стрелковые дивизии в Бресте и 49-я сд — в Высоковском районе.

В Брестской крепости на самой границе держали две стрелко­вые дивизии, которым даже в мирных условиях требовалось мно­го времени для того, чтобы выйти из этой крепости и развернуть­ся для военных операций. Кроме того, несмотря на сигнал воен­ной опасности, командный состав жил в городе на квартирах. Естественно, при первых выстрелах среди красноармейцев созда­лась паника, а мощный шквал огня немецкой артиллерии быстро уничтожил обе дивизии. По рассказам красноармейцев, которым удалось спастись, заслуживает внимания и тот факт, что не все части и соединения имели патроны, не было патронов у бойцов.

В 49-й сд после первых же выстрелов также произошло смя­тение. Разработанный заранее план действий на случай войны не был изучен командирами подразделений, и, как рассказывает сек­ретарь Высоковского РК КП(б)Б т. Рябцев, командир 49-й сд толь­ко в его присутствии стал давать распоряжения подразделениям, но было уже поздно...

Можно было бы привести много примеров, подтверждающих, что командование 4-й армии, несмотря на то, что оно находилось в пограничной области, не подготовилось к военным действиям. Вследствие такого состояния с первых же дней военных действий в частях 4-й армии началась паника. Застигнутые внезапным нападением, командиры растерялись. Можно было наблюдать та­кую картину, когда тысячи командиров (начиная от майоров и полковников и кончая мл. командирами) и бойцов обращались в бегство. Опасно то, что эта паника и дезертирство не прекращаются до последнего времени, а военное руководство не принима­ет решительных мер. Работники обкома партии вместе с группой пограничников пробовали задерживать бегущих с фронта. На шоссе около Ивацевичи нам временно удалось приостановить это позорное бегство. Но здесь необходимо принять более серьезные и срочные меры борьбы со стороны командования.

Возмутительным фактом является и то, что штаб корпуса не установил связь с обкомом, выехал на командный пункт за город, потеряв связь со своими частями. Таким образом, многие коман­диры и политработники вместо организации эвакуации в панике бежали из города, в первую очередь спасая свои семьи, а красноармейцы бежали в беспорядке.

Обком и Горком КП(б)Б вместе с обл. управлениями НКВД и НКГБ пытались первое время навести порядок в городе, но эф­фективно ничего сделать не смогли, поскольку красноармейские части в панике отступали. Поэтому, не зная обстановки, не имея связи с военным командованием, не рассчитывая на боеспособ­ность воинских частей, мы вынуждены были оставить г. Брест.

Обком КП(б)Б считает, что необходимо принять самые сроч­ные и решительные меры по наведению порядка в 4-й армии и укрепить руководство 4-й армии»[18].



Следует учесть, что я привожу лишь разрозненные факты, которые скорее иллюстрируют положение, нежели показывают его размах, который был настолько велик, что военная контрразведка просто обязана была увидеть: происходит нечто неладное… Даже с завязанными глазами. Однако вся беда в том, что с 3 февраля 1941 года военная контрразведка находилась в подчинении у Наркомата обороны. Едва ли военная контрразведка округа не пыталась проинформировать начальство о том, что происходит, свои доклады она слала прями­ком в 3-е Управление Наркомата обороны, а следовательно, информация попадала все к тем же Тимошенко и Жукову..
"22 июня 1941 года"
Автор Арсен Мартиросян
Tags: 1941-1945, 30-е в СССР
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments