maksim_kot (maksim_kot) wrote,
maksim_kot
maksim_kot

Categories:

Андрей Дижбит

У нас много геров-большевиков не служивших в "стрелках", которых мне пришлось "отцензурировать" с сайта. Такова небольшая "плата" за взятое направление. Революционеры Латвии ждут своего энтузаиста! Я уже/ещё такой проект не потяну :( ...(но кое-чем помочь всегда смогу). Возврат имён работа долгая и кропотливая. Всех не объять.
Вот воспоминания об одном таком человеке - Андрее Дижбите. Информации о нём совсем не много, а на латышском я вообще её не нашёл. Рассказ из книги воспоминаний русской эмигрантки, можно сказать, вдвойне ценен! Фото Дижбита из википедии.
Спасибо френду за ссылку! - maksim_kot


Оригинал взят у voencomuezd в Андрей Дижбит
Надежда КРАМОВА (Бостон)

МЫ ЕЩЕ ВСТРЕТИМСЯ.


Андрей Мартынович ДижбитВ тесном подвале, где помещалась мастерская дамских шляп, всегда пахло то прелой капустой, то убежавшим молоком. За длинными столами работали четыре девушки-мастерицы, и маялась я, бесталанная, впервые в жизни вдевшая нитку в иголку. Было мне шестнадцать...

Вскоре после Октябрьской революции мои родители решили уехать из Петрограда, подальше от большевистской "колыбели". Считалось, что ненадолго, ибо "вся эта авантюра скоро лопнет". Молодая власть, еще неопытная в кознях и казнях, разрешала желающим уезжать и жить "по месту рождения". Моя мать была родом из Риги, и вот мы - родители, пятилетний брат и я - направились в Ригу. Ехали шесть суток в теплушках с раздвижными дверями. Эшелон наш подолгу стоял на запасных путях, а то и просто среди поля. Никто не знал, сколько он простоит - три часа или три минуты - а выходить из вагона было необходимо, так как в теплушках не было уборных. Кое-кто отставал от поезда, я навсегда запомнила лица людей, с воплями бегущих за составом, где остались родные, дети, все имущество...

В Риге мы из вполне благополучной, респектабельной семьи инженера-строителя превратились в растерянных и полунищих беженцев. Родители сняли две крошечные комнатки на Мельничной улице. Отец частенько полеживал на диване, страдая от приступов стенокардии, а мать, умевшая только давать распоряжения кухарке, готовила на керосинке борщ - так она называла варево из свеклы, картошки и лука. Брат, лишенный своих игрушек и жизненного пространства, превращался постепенно в бледнолицего меланхолика, а меня, мечтавшую либо о театральном, либо о журналистском будущем, определили в шляпную мастерскую для приобретения "ремесла на черный день".

Я тосковала. И эта круглосуточная тоска стала моим основным занятием, от которого я уставала не меньше, чем если бы грузила кирпичи.

В Риге менялась власть - появились немцы. Всем выдали "arbeitskarte" - рабочую карточку, без которой нельзя было купить даже хлеба. На карточке владелец был снят анфас и в профиль, а на обороте чернели отпечатки его пальцев. Город стал похож на концлагерь, жизнь примолкла, отгородилась в домах дверными цепями, притушила лампы. Телефонов у большинства горожан не было. Через несколько месяцев немцев сменили "красные". И тогда я решила бежать. Я поняла, что еще немного и шляпная мастерская станет для меня вполне уважительной причиной самоубийства. В Петрограде остались подруги, поэтические кружки, литературные вечера и, наконец, желанный театральный институт... словом, - жизнь! А моя жадность к жизни доходила до того, что в старших классах гимназии я пыталась вообще не спать, чтобы не пропадали зря восемь ночных часов. Я думала, что, перехитрив заведенный природой порядок, я сумею прожить двойную жизнь. Но мой эксперимент привел к начальной стадии туберкулеза, из-за которого я кончала гимназию с ежевечерней довольно высокой температурой. А здесь! Капля за каплей бессмысленно и неумолимо уходит моя жизнь на подшивание марли, вывязывание ленточек и натягивание фетра на деревянные болванки!

Бежать! Но как? Латвия на военном положении, для выезда нужен пропуск, который не получить без достаточных оснований.

- Хорошо бы иметь командировку из Москвы или Петрограда, - что ты якобы послана в Ригу и теперь должна вернуться, - сказал мне один знакомый студент.

- А где же я ее возьму?

- Что-нибудь придумаем.

И он придумал. Через несколько дней он принес мне листок бумаги, на котором значилось, что студенческая Касса взаимопомощи командирует меня в г. Ригу для обмена опытом. По окончании моей миссии я должна вернуться в Москву. Срок не указан. Идея эта возникла у моего студента случайно - у одного его сокурсника каким-то образом оказались бланк и печать студенческой кассы взаимопомощи, правда не из Москвы, а из Митавы, но мы этот дефект искусно исправили.

Оставалось самое трудное - получить пропуск. Его со строгой проверкой выдавал какой-то высший орган власти, кажется, исполком, и соваться туда с моей "липой" было просто невозможно. Но студент-волшебник и тут пришел на помощь: через цепочку друзей он вышел на секретаршу этого высокого учреждения, которая и прихлопнула печать, а вместо подписи "хозяина города" А.М.Дижбита подмахнула неразборчивую закорючку.

Наконец операция "Побег" из мечты превратилась в реальность. Но внезапно из сферы практической подготовки и волнений "выйдет - не выйдет" она перешла в область морально-этическую. Бросить больного отца, беспомощную полуослепшую, неприспособленную к бивуачной жизни мать, пятилетнего брата, одичавшего из-за своей недетской жизни?.. Невозможно! Это эгоизм на грани уголовщины.

Пропуск покоился в потрепанной книжке "Басни Крылова", и с каждым днем сокращался срок его годности, а я терзалась угрызениями совести. Подруга, которая была посвящена в мой план, настойчиво отговаривала меня, пытаясь, по ее словам "образумить". Да и мне самой этот побег стал казаться все более диким, невсамделишным, похожим на то, как школьники пятого класса "бегут в Америку". В это время стало известно, что снова меняется власть - подходят немцы, и "красные" спешно эвакуируются. И тогда я решилась. Я написала длинное письмо моим родителям, которое должна была им передать моя подруга, и накануне осталась у нее ночевать, чтобы уехать, не заходя домой на Мельничную. Вследствие этого мой багаж, с которым я отправлялась в новую жизнь, был легок и странен: на мне было зеленое пальто с выхухолевым воротником, в руках сумка, где вместе с пропуском лежала бумажка стоимостью в 20 рублей, так называемая "малая керенка", и килограмм сырой фасоли в кульке, который сунула мне в прихожей моя подруга, обливаясь слезами и боясь всхлипнуть, чтобы не услышали ее родители.

То, что творилось на вокзале, подтверждало слухи о спешной эвакуации. Поезда ходили непредсказуемо - точного расписания не было, билеты не продавались, касс и в заводе не было, люди врывались в вагоны, стоявшие на путях, не имея понятия, куда они направятся и не имея возможности это выяснить. Больше всего было военных в красноармейских пилотках, в ушанках, с винтовками за плечами, с баулами, мешками, рюкзаками. Они потоками шли навстречу друг другу, иногда круто меняя направление, как снуют рыбы в аквариуме: туда-обратно, туда-обратно...

На платформе стоял состав с задраенными дверьми. Люди стучали в окна, лепились к подножкам. Все кричали, проклинали, матерились... Меня швыряло из стороны в сторону. И тут я увидела другой состав, из трех-четырех вагонов, стоявший на запасных путях. Двое военных переговаривались с машинистом, потом, постояв несколько секунд возле первого вагона, поднялись на площадку.

Что делать? Больше всего я боялась погони - письмо могло быть уже получено. В толпе найти меня трудно, а до этого состава открытое место, и мое зеленое пальто - словно "яблочко" в близкой мишени. Но действовать надо было быстро, "на авось", уж как повезет. Я направилась к этому поезду, боясь оглянуться, все ускоряя шаг. Подошла я не к тому вагону, куда вошли военные, а к соседнему и замерла, увидев в дверях тамбура красноармейца с винтовкой, охранявшего вход. Я поняла, что судьба моя решится только от того впечатления, какое я произведу на часового. Неуверенная просительница будет вышвырнута, хозяйка положения будет пропущена. Я на ходу вытащила пропуск и, помахивая им, не останавливаясь, прошла мимо красноармейца, слегка отстранив его рукой. В вагоне было темно, все окна плотно зашторены. Я прошла по коридору мимо пустых купе и юркнула в последнее. Поезд стоял, он стоял долго, и мне казалось, что скамейка подо мной раскаляется. Теперь дома уже, конечно, знают, вокзал прочесывают, могут добраться и до этого состава... Наконец, в коридоре раздались голоса, шаги... В купе вошел военный, в проеме двери обрисовалась высокая фигура. Он не сел, а плюхнулся на противоположную скамью, как беспредельно усталый человек, не заметив меня в темноте. Я пыталась не дышать, молясь, чтобы поезд, наконец, тронулся. Но поезд стоял.

Военный внезапно выпрямился и наклонился в мою сторону.

- Кто здесь?

Я молчала. Он слегка отодвинул штору и увидел меня, вдавившуюся в угол.

- Кто вы? Кто вас впустил?

Он вскочил, вышел в коридор и окликнул часового. Сейчас меня высадят. Господи, сейчас меня высадят... И в этот момент поезд тронулся.

Военный вернулся в купе и резко поднял штору. Он был не в обычной шинели, а в черной блестящей коже, перетянутый крест-накрест ремнями, и, вероятно, поэтому облик его показался мне устрашающим. Не глядя на меня, он снял пояс с пристегнутой кобурой, вынул из кобуры револьвер и положил его на столик. Потом, взглянув на меня, вложил револьвер обратно в кобуру.

- Солдат сказал, что у вас пропуск. Покажите.

Я протянула вспотевшую вместе со мной бумажку.

- Странно, - сказал он, - здесь почему-то нет моей подписи.

Меня словно ударило ребром ладони по горлу.

- Вы... вы... это вы... Дижбит? А.М.?

- Именно - А.М.- усмехнулся он. - А еще какие документы у вас есть?

- Командировка. Вот...

Он поднес бланк к окну и посмотрел его на свет.

- Это липа?

- Да, - тихо подтвердила я.

- Кто подделал печать? Вы?

- Да, - еще тише выдохнула я.

И тут он впервые посмотрел мне прямо в лицо. Глаза его, светлые, серовато-голубые с черной окантовкой, точно прикнопили меня к стене.

- Ну, а теперь... все по порядку. Сейчас военное положение, и эти шуточки с фальшивками не проходят. И - без вранья, если не хотите, чтобы вас вывели в расход.

И я, переглатывая воздух, стала рассказывать про театральный институт, куда я, конечно, опоздала, про борщ на керосинке, про фетр и болванки...

- Подождите, - прервал он меня, - куда вы опоздали? Какой борщ? Какие болванки?... Вы что, хотите, чтобы я поверил этой чепухе?

И тут я заплакала. Он поморщился.

- Неубедительный прием. Придумайте что-нибудь другое.

- Да... конечно... вы никогда, никогда, никогда не поверите, потому что не поймете, не можете понять... именно - вы!

- Почему я? - несколько озадаченно спросил он.

Я не ответила, да он и не ждал ответа.

- Вот что... - после паузы сказал Дижбит, - в Крейцбурге я сдам вас военному коменданту, - это я обязан... Пусть там и решают, что с вами делать.

Он закурил и вышел из купе.

Поезд все шел и шел... Стало темнеть. Наконец в стуке колес послышались перебои, состав начал притормаживать. Дижбит вернулся, надел свою кожаную амуницию и, не взглянув на меня, вышел. Поезд остановился. По коридору протопали сапоги, и все стихло.

Я сижу одна в последнем купе. Поезд стоит. Время идет. Обо мне, видимо, забыли. Не зная, что с собой делать, я встала, и в это время в дверях появился красноармеец.

- Пошли. С вещами.

Я взяла со скамьи пакет с моей сырой фасолью. Солдат пошарил глазами по пустым полкам и усмехнулся. Мне показалось, что это тот самый, который пропустил меня в вагон. Мы вышли: я впереди, он позади с винтовкой.

Пройдя мимо вокзального фасада, мы завернули за угол по направлению к небольшому одноэтажному зданию, стоявшему на отшибе, спустились по крутым ступенькам в узкий подвальный коридор, солдат толкнул ногой низкую дверь и, впустив меня внутрь, запер ее за мной. Чернильный мрак вокруг, в прорези оконной ставни на уровне земли угадывается слабое световое дрожание от далекого фонаря. Ощупью нахожу табуретку. Ни страха, ни тоски, ни сожалений. Усталость и въедливое царапанье под ложечкой - соображаю, что это от голода. Прислонилась к стене. Ничего неожиданного - знала, на что шла. Выигрыш мог быть только один: благополучно добраться до Петрограда, а проигрышей десятки - заранее не предугадаешь, не обезвредишь. И произойти со мной может все что угодно - даже расстреляют наспех - время такое. Но и теперь могут быть десятки неожиданных поворотов, и ни один из них от меня уже не зависит, я теперь сторонний наблюдатель своей судьбы.

Я положила локти на угол какой-то тумбы и задремала. Меня разбудил скрежет ключа, и я увидела, как в освещенную щель просунулась рука. Я до конца жизни буду помнить эту руку с зажатой в кулаке вареной куриной ножкой. Не успела я доглодать эту ногу, как дверь снова открылась, и в каморку вошел Дижбит. Он молча пропустил меня вперед, и через онемевший от предрассветного холода двор мы вышли на улицу. Возле вокзала стояла извозчичья пролетка с красноармейцем на облучке. Мы так же молча сели в эту пролетку, и лошадь зацокала по темным еще улицам. Я не задавала никаких вопросов, но одно было ясно: на расстрелы не возят на извозчиках.

Мы прибыли в гостиницу, вернее, в бывшую или будущую гостиницу, потому что в этом промежуточном состоянии она скорее походила на внезапно разбуженную казарму.

- Вот что, - сказал Дижбит, едва мы вошли в номер, вероятно единственный, не занятый военными, - я решил поверить вашему рассказу, то есть извините, вашей галиматье. Беру на себя эту ответственность. А теперь раздевайтесь, - приказал он. - Раздевайтесь и ложитесь в кровать.

Я продолжала стоять в растерянности. Он посмотрел на меня и прищурился:

- Вы что? Вообразили, что я к вам сейчас начну лезть? Не беспокойтесь. Во-первых, я слишком устал... а во-вторых, не обижайтесь, но вы... мне... не... Одним словом, снимайте пальто и все, что найдете нужным. Белье перестелено. Позвольте, а где же ваши вещи? - спохватился он.

Я положила на стол сумку и пакет с фасолью, который все еще прижимала к груди. Из пакета вывалилось несколько штук.

- Что это? - спросил Дижбит.

- Бобы, - ответила я, - килограмм.

- Это весь ваш багаж? И с этими сырыми бобами вы собираетесь начать новую жизнь?

Я сняла сапоги, легла поверх одеяла и накрылась пальто. Дижбит сел за стол и уткнулся в ворох бумаг. Я впервые могла украдкой рассмотреть его лицо. Трудно описывать лицо человека, если в нем нет никаких изъянов. Дижбит был похож на плакатного витязя скандинава - белокур, светлоглаз, красив. Он был, вероятно, моложе, чем выглядел сейчас от усталости и борьбы с одолевающим его сном. Я присела на кровати.

- Ложитесь, а я посижу.

Поймав его недоуменный взгляд, я поспешно продолжала:

- Понимаю, вы на это не согласитесь. Тогда... ложитесь тоже, я подвинусь. Это же несправедливо, что вы из-за меня так маетесь.

- Я не сплю уже третьи сутки, - словно оправдываясь, сказал он, посмотрев на разбросанные бумаги. - Я, пожалуй, действительно прилягу - все равно ничего не выходит. Спасибо вам, - он вдруг впервые улыбнулся.

Он перелез через меня и лег к стенке, с маху забросив руку мне на плечо. Заснул он сразу, заняв три четверти кроватного пространства. Я лежала с краю, боясь шелохнуться, чтобы не разбудить его.

Когда я открыла глаза, в комнате было светло. Розоватое, морозное солнце резвилось по стенам. Дижбит, заметно помолодевший, сидел за столом.

- Наконец! - сказал он. - Хватит валяться в чужой постели. Вставайте, пора чай пить.

Красноармеец внес чайник с кипятком, два стакана, полкирпича черного хлеба и несколько кусочков сахара на бумажке.

- У меня много дел, - сказал Дижбит, - хотите подождать меня здесь или погуляете по городу?

- По какому?

- Я вас не понял...

- Я же не знаю, в каком мы городе.

- Да, правда, я не сказал... Мы в Двинске.

- Мой отец родился в Двинске, - нечаянно сказала я, и сердце при этой мысли, сжавшись в комок, сильно толкнуло меня изнутри. Господи! Что с отцом... что там у них дома?.. Что с мамой?.. Господи.

Я села на край кровати. Дижбит посмотрел на меня.

- Вы можете вернуться... я устрою... - очень тихо сказал он.

Я помотала головой.

- Тогда ждите меня у входа в гостиницу ровно в половине второго. Кстати, меня зовут Андрей Мартынович.

Я не стала ходить по городу, в котором родился мой отец. Я вышла из номера и села в вестибюле у самого выхода на стул, оставшийся, верно, еще с тех времен, когда на нем отдыхал швейцар. Напротив меня, над конторкой дежурного висели часы. Они вели себя развязно: стрелки то стояли на месте, то проскакивали по получасу. Они проделывали это в то время, когда я мысленно возвращалась на Мельничную улицу, в квартиру над шляпной мастерской, представляя себе, что там происходит, и в ужасе отшатываясь от этих отчетливо возникающих картин.

В начале второго я вышла из подъезда. За ночь потеплело, на тротуарах чавкала растоптанная жижа, воздух, словно остывший компресс, лез за ворот, вызывая озноб. Вскоре появился Дижбит.

- Идемте, - сказал он, - я посажу вас в поезд.

Мы шли молча, довольно долго. На вокзале была странная пустота - ни людей, ни вещей, ни поездов... Поблескивали рельсы, окаймленные нетронутым, слегка пористым на солнце снегом. На безлюдном перроне хозяйничал ветер, перекатывая бумажки и закручивая оброненную невесть когда голубую ленту. Мы перешагнули через несколько путей и подошли к единственному поезду, стоявшему у открытой платформы. Он, видимо, отдыхал от дальних дорог, от толчеи, набитости, от талой грязи в коридорах, от храпа и перебранок. Казалось, что вагон, возле которого мы остановились, встроен здесь навечно, ехать никуда не собирается и даже мощный паровоз не сдвинет его с места.

- А вы уверены, что этот поезд куда-нибудь пойдет? - спросила я.

- Сказали: часа через два, вне расписания. Пока до Режицы, а там... - он пожал плечами.

Мы вошли в вагон, и он сел напротив меня.

- Я, как вы, может быть, заметили, - сказал он, помолчав, - человек не сентиментальный, скорее жесткий... да и время такое... У меня нет возможности учитывать иногда... так сказать... этические тонкости... - он замолк на минуту. - И я не могу понять, что именно заставило меня идти по вашим стопам...

- По моим стопам?!

- Я имею в виду изготовление фальшивых документов. Но будет жаль, если вы пропадете. А с вашим так называемым пропуском вы никуда не доберетесь. Вот вам мандат из военного комиссариата... вы направляетесь со спецзаданием, и всем организациям предлагается оказывать вам содействие. Вы ни перед кем не обязаны отчитываться и отвечать на вопросы... Приехав на место, порвите его.

Он встал.

- И еще... ваш адрес я знаю, он был на обороте пропуска... а вы, если будете в Москве и захотите сообщить о своей судьбе, зайдите в гостиницу "Люкс" на Тверской... там я обычно останавливаюсь.

Он протянул мне руку.

- Да, чуть не забыл, - он вытащил из портфеля кирпич хлеба и большую палку копченой колбасы. - Вам на дорогу... вместо сухих бобов.

Я вытаращила глаза, чтобы удержать ринувшиеся слезы. Но они не удержались и побежали по щекам.

- Андрей Мартынович... Андрей Мартынович... - повторяла я, - вы... мне... вам...

- Совсем глупая, - сказал он серьезно. - Но мы еще, может, встретимся... разное бывает...

Он нагнулся, поцеловал меня в щеку и вышел из вагона.

Я сидела и пыталась хоть одну какую-нибудь мысль додумать до конца. Но мысли сплетались в венок, вращаясь безостановочно по кругу. Все, что происходило со мной, отказывалось быть реальной жизнью, оно смахивало на пересказ чужого бессвязного сна. Воображаемое будущее теряло свою романтическую привлекательность и превращалось в бездонный провал, без поручней и подпорок.

Поезд между тем наполнялся. Но без обычной суеты, без шума и окриков. Не было детей, узлов, домашней утвари и поклажи. Сидели одиночные "портфельные" люди, и каждый вновь прибывающий не столько входил, сколько проскальзывал в вагон, словно только ему одному был известен этот полусекретный поезд. И он вдруг тронулся без свистков и гудков.

Через несколько часов мы прибыли в Режицу, которая, действительно, оказалась конечной остановкой. Чтобы пересесть на другой поезд, надо было получить талон у начальника станции. Добраться до него было невозможно - несметные толпы плотной массой забили его комнату и все подступы к ней. Вспомнив наказ Дижбита и мой личный опыт с часовым, я, решительно и нагло расталкивая людей, протиснулась вперед:

- Мне нужно отдельное купе, - сказала я начальнику, протягивая мандат.

Он прочел бумагу, посмотрел на меня, скривил рот:

- Интересно, какое это спецзадание у вас?..

- Ваше любопытство может вам дорого стоить, - сухо сказала я. - Как ваша фамилия?

Он весь как-то напружинился и нагнул голову.

- Занимайте купе в пятом вагоне.

Не стану описывать, как меня встретил Петроград. Скажу только, что мечта моя сбылась вдвойне: я поступила одновременно в театральный институт и в вечерний литературный. Через несколько недель я получила открытку с репродукцией скульптуры Лаокоона: "Здравствуйте! Надеюсь, что Вы устроились и у Вас все благополучно. Будете в Москве, разыщите Меня. Жму Вашу руку А.М.Д".

Месяца через три я приехала в Москву и в тот же день отправилась в гостиницу "Люкс". Портье сказал, что Дижбита А.М. в списках нет. В дверях при выходе меня остановил седоусый человек в военной форме.

- Извините, вы спрашивали у портье о Дижбите? А кто вы ему будете? Родственница?

- Нет... знакомая... я приехала из Петрограда. Он просил, когда я буду в Москве, зайти...

- Присядьте на минутку, - сказал пожилой военный, подводя меня к диванчику. - Видите ли... - он замялся, - понимаете... - он умолк. - Дижбита нет.

- Я знаю... портье сказал...

- Дижбита нет, - повторил он. - Он... убит.

...Долго оплакивала я этого чужого человека, давшего мне на самой трудной развилке моего пути "мандат" на продолжение жизни, и бережно хранила его единственную открытку со скульптурой Лаокоона. Если бы у меня родился сын, я назвала бы его Андреем, но у меня родилась дочь.

Шли годы, то быстрее, то медленнее... Я трижды побывала у моих родителей, переехавших из Риги в Берлин, а потом во Францию. Я работала в театре, в кино - сначала актрисой, потом драматургом и сценаристом. И вот однажды, сорок лет спустя...

...В приемной у зубного врача ожидание и всегда невыносимо, а я еще опоздала, так что пришлось пропускать пациентов, пришедших вовремя. Я пересмотрела модные журналы десятилетней давности, брошюрки по уходу за зубами, по разведению комнатных растений... И вот, скользя глазами по мятым страницам старой газеты, я наткнулась на групповую фотографию с подписью: "Рига. Съезд ветеранов гражданской войны". Снимок был тусклый, как почти все групповые газетные отпечатки, лиц разобрать было нельзя, но я машинально читала фамилии: Берзынь, Вискаус, Видьденс, Дижбит... Дижбит А.М.!

На следующий день я позвонила в Ригу моей двоюродной сестре и попросила разрешения приехать. В сумке у меня была открытка со скульптурой Лаокоона.

- Бетти, - после первых объятий спросила я. - Ты не знаешь здесь такого... Дижбита?

- Андрея Мартыновича? Конечно, знаю - он женат на моей подруге.

- Боже мой! Он жив?!

- Я не понимаю... что ты говоришь?

- Мне надо его увидеть... непременно!

- Ну, позвони ему... вот его телефон. Сегодня воскресенье - он дома.

Я несколько раз подходила к телефону и в нерешительности отходила от него. Очень труден был этот звонок. Наконец, я сняла трубку.

- Алло! - услышала я мужской голос.

У меня сжалась гортань.

- Я слушаю, - повторил голос со знакомой интонацией.

- Андрей Мартынович?

- Да, а кто говорит?

- Я не могу... объяснить сразу. Вы меня, наверное, не помните... прошло сорок лет. Но мне нужно вас увидеть. Это очень важно. Я приехала сегодня из Ленинграда, чтобы вас... чтобы к вам...

- Скажите, вы можете придти завтра ко мне на работу?

- Да, конечно... А сегодня нельзя?

- Это так срочно? Подождите минутку... Рая, Раечка! - позвал он, и я через прикрытую рукой трубку уловила невнятный шепот. - Вот что, - снова заговорил Дижбит, - приходите сегодня к обеду, в 6 часов. Запишите адрес. Вы остановились в гостинице?

- Нет, я у моей двоюродной сестры, у Бетти Лев, на Лачплеше, 18.

- У Бетти?! Ну, тогда не надо записывать адрес, она его знает. Итак, мы ждем вас к шести часам.

Оставшееся время я донимала Бетти расспросами и, выйдя из дома, уже знала, что Рая - вторая жена Андрея Мартыновича, что она очень красивая, гораздо моложе своего мужа, что ее брак с латышом, да еще со старым партийцем, вызывал яростные скандалы в ее еврейской профессорской семье, и, что самое удивительное, мать Раи после смерти мужа переселилась к дочери и живет в полном согласии с зятем.

Поднимаясь по лестнице, я услышала за собой быстрые шаги. Я обернулась и остолбенела: на ступеньках стоял Дижбит, молодой, белокурый, светлоглазый, такой, каким я его помнила.

- Вы... Андрей Мартынович? - сорвалось у меня.

- Нет, я Эдгар Андреевич, - улыбнулся молодой человек.

- Таким был ваш отец сорок лет тому назад.

Мы подошли к квартире, и Эдгар хотел открыть дверь своим ключом.

- Нет, - я отвела его руку, - пожалуйста, позвоните. Мне неудобно появиться как бы... ну, без предупреждения.

На звонок открыл сам хозяин. Да, он по-прежнему был худощав и строен, но седая голова заметно подрагивала, глаза потеряли озерную прозрачность, которая уступила место черному ободку, почти слившемуся со зрачком.

- Пойдем сначала в кабинет и поговорим, - сказал он, подавая руку.

Мы сели в кресла друг против друга. Он выжидательно смотрел на меня, а я растеряла все вступительные фразы, все объяснительные слова и чувствовала себя, как школьница на экзамене, вытянувшая единственный невыученный билет. Потом протянула ему открытку с Лаокооном.

- Да, это я писал, - сказал он, внимательно осмотрев ее.

- А кому - вы помните?

- Нет, - он покачал головой, - не помню. А когда это было?

Меня охватило чувство неловкости и разочарования. Зачем я мчалась сюда? Кому нужны эти телячьи восторги? Для чего я врываюсь в чужую жизнь, со своими воспоминаниями, до которых никому нет дела!

- Это было в 1919 году, - как можно суше сказала я. - Вы помогли мне в самую трудную минуту, и я приехала поблагодарить вас.

- За что именно?

- За подлог! Вероятно, единственный в вашей биографии.

- Погодите! Зеленое пальто, сырые бобы... это вы?.. Я вспоминал вас, мне хотелось знать, как сложилась ваша жизнь, но вы почему-то не откликнулись.

- И вам кажется странным, что я спохватилась через сорок лет? А ведь я приезжала в Москву, была в гостинице "Люкс", и там мне сказали, что вы... убиты. Это было для меня большим ударом.

- Боже мой! - воскликнул Дижбит. - Кто-то пустил этот слух, и мои товарищи разрезали мою превосходную замшевую куртку, оставленную в Москве, на мелкие кусочки - каждому на память. Я до сих пор не могу им простить! - он рассмеялся. - Ну, а как вы теперь нашли меня?

- На днях случайно прочла в старой газете ваше имя под какой-то групповой фотографией. Решила проверить, вы ли это... и приехала.

- Вот и прекрасно! Я ведь, кажется, сказал тогда, что мы еще встретимся! - Андрей Мартынович встал и подал мне руку. - А теперь познакомьтесь с моей женой, она ждет нас к обеду.

Из книги «Пока нас помнят», изд. «Эрмитаж».

www.vestnik.com/issues/2001/0717/win/kramova.htm
Tags: Гражданская война 1917-1924, историческая справочная, латышские стрелки
Subscribe

  • Симонян Р. Х. - новая книга.

    Не читайте эту книгу. До "бомбы Ленина" я ещё не дочитал, но, чувствую, она где-то лежит... Как автор стал ДОКТОРОМ социологии я не…

  • Мёртвые души в денежном вихре.

    Латвийский фильм «Души в снежном вихре» (Dvēseļu putenis) признан лучшим полнометражным художественным фильмом года и получил национальную…

  • Как латышка в милиции работала.

    Посмотрел на днях российский сериал (8 серий) «Отличница» (по наводке фейсбучного фрэнда). О сериале потом. Сначала об одной из…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 3 comments