maksim_kot (maksim_kot) wrote,
maksim_kot
maksim_kot

Category:

Героика и страдания: Латвийское общество в годы ПМВ

По ссылке уже отметился Гайворонский, коменты тоже набегут...

Героика и страдания
Начало боевых действий с кайзеровской Германией в августе 1914 года вызвало сильный всплеск антинемецких настроений и «верноподданнического энтузиазма» в Лифляндской и Курляндской губерниях Российской империи. «Великая война» тогда воспринималась как борьба с историческим недругом, источником многовековых колонизационных волн. В современной латвийской историографии особо отмечается этот «антигерманский настрой, временами перераставший в своего рода истерию». [1]

[Spoiler (click to open)]

Культурная, социально-экономическая и политическая эмансипация латышей во второй половине XIX — начале XX века, происходившая не без поддержки некоторых петербургских и московских общественных кругов, сталкивалась с ожесточенным сопротивлением остзейского дворянства и бюргерства. Кровавые события 1905 года и последовавшие репрессии лишь укрепили влияние балтийских немцев, оставив без своевременного и должного разрешения межэтнические и социально-экономические противоречия в регионе. В этих условиях открытое столкновение российских и германских интересов на полях Первой мировой войны вывело латышское общество из депрессивного состояния и дало легальный повод для проявления антинемецких настроений в ожидании встречных позитивных шагов царской администрации.

Латвийские историки, характеризуя ситуацию 1914 — начала 1915 годов, отмечают, что «война разбудила латышей от национально-политического оцепенения. Участие России и других европейских держав в войне с Германией словно вселило в латышский народ удивительное и невероятное чувство, дав понять, что его давний враг — враг и многих европейских народов» [2]. В этой обстановке латышские национальные круги постарались не упустить возможность создать предпосылки для послевоенного изменения своего положения за счет свертывания остаточных остзейских привилегий. Однако и сам особый статус прибалтийских провинций, и опыт отстаивания своих позиций балтийско-немецким дворянством в спорах с имперским руководством в Петербурге и его представителями на местах не мог не оставить впечатление на властителей дум среди латышей.

Представляется, что этот фактор повлиял на формирование идеи автономии Латвии в рамках России, набиравшей популярность в годы Первой мировой войны как среди левых активистов различных оттенков, так и у правонационалистических общественных деятелей. Как отмечает в этой связи российский исследователь Людмила Воробьева, «чтобы освободиться от экономической и политической власти немецкого дворянства, добиться самоуправления, а также самоопределения в области культуры, представители «верхнего слоя» латышского населения были готовы опередить немцев в доказательствах своей лояльности самодержавию» [3].

Действительно, в 1914 году в речах латышских политиков доминировали верноподданнические и лоялистские нотки. Так, 26 июля 1914 года депутат Я. Голдманис заявил с трибуны IV Государственной думы: «Среди латышей и эстонцев нет ни единого человека, который бы не сознавал, что все то, что ими достигнуто в смысле благосостояния, это достигнуто под защитой Русского Орла и что все то, что латыши и эстонцы должны еще достигнуть, возможно только тогда, когда Прибалтийский край и в будущем будет нераздельной частью Великой России. Поэтому мы можем видеть теперь у нас такой подъем духа, такой энтузиазм стать на защиту своего дорогого Отечества, что для нарисования правильной картины этого самые яркие краски были бы совершенно бледны. Эти великие дни доказывают, что ни национальность, ни язык, ни вероисповедание не мешают нам, латышам и эстонцам, быть горячими патриотами России и стать на защиту своего Отечества, стать плечом к плечу с великим русским народом против дерзкого врага» [4]. Эти тезисы рассматриваются в современной латвийской историографии как «архаика», предшествовавшая быстрому разочарованию в царских властях, с выдвижением автономистских и/или революционных лозунгов.

В первые недели и месяцы войны эта лоялистская риторика в целом отражала настроения широких масс латышского населения. Как отмечает историк О.Пухляк, в пограничной с германским Мемелем Курляндской губернии (крупнейший порт которой — Либава — был обстрелян германскими крейсерами «Аугсбург» и «Магдебург» на второй день войны, 20 июля (2 августа) уже в конце июля 1914 года около трех тысяч латышей вызвались добровольцами идти на фронт против немцев. В Лифляндии (особенно в Риге) развертывались мощные кампании среди латышских и славянских обществ по оказанию помощи раненым и семьям воинов, отправившихся на передовую [5].

Как в целом отмечают латвийские историки, первые же поражения Русской армии в Восточной Пруссии, а также отступление в Польше привели, в частности, к большим потерям среди солдат и офицеров латышского происхождения, многие из которых пошли на войну добровольцами и придерживались патриотических и в целом русофильских взглядов. И.Бутулис и А.Зунда подчеркивают, что только в почти полностью уничтоженном XX корпусе 1-й армии, в начале февраля 1915 года стойко прикрывавшем в арьергардных боях на Августовских болотах отступление 10-й армии, численность погибших, раненых и взятых немцами в плен латышей составила, по некоторым подсчетам, около 20 тысяч человек [6]. Эти оценки находят косвенное подтверждение: в 1920-х годах «военспец», профессор А.А. Свечин в своем «Общем обзоре сухопутных операций» отмечал выдающуюся боеспособность XX корпуса: «Здесь дисциплина и порядок сохранялись в войсках несравненно дольше, и командование русских войск, а также солдатская масса, выполнили, находясь в отчаянных условиях, свой долг до конца. При более энергичных действиях из Гродно разгрому легко могли подвергнуться не мы, а немцы. Если бы корпуса Самсонова сопротивлялись так же доблестно, как и XX корпус, то они были бы выручены» [7].

Весной 1915 года боевые действия развернулись уже на территории Курляндии: в конце апреля пала Либава (Лиепая), 1 августа германцами был захвачен губернский город Митава (Елгава); наметилась реальная угроза стратегическому центру — Риге. В октябре 1915 года немцы вышли на подступы к Двинску (Даугавпилсу). В ноябре германские войска были вынуждены прекратить наступление и перешли к длительной позиционной войне. Таким образом, линия фронта проходила от Двинска по Западной Двине (Даугаве) примерно до Кирхгольма (Саласпилса) и оттуда на запад вдоль южного края Тирельских болот. В результате кампании 1915 года кайзеровские войска оккупировали практически половину населенных латышами территорий, большую часть которых контролировали долгих четыре года.

Можно согласиться с латвийскими историками в том, что потеря Курляндии, в которой германским руководством был введен жестокий оккупационный режим, а также превращение Южной Лифляндии (Видземе) и населенной латгальцами части Витебской губернии в прифронтовую зону принесли латышскому народу неисчислимые бедствия, [8] но также и уточнить, что поражения русских войск существенно деформировали привычный уклад жизни, социально-политические институты и экономические связи. В числе факторов, способствовавших радикализации настроений общества, следует отметить германскую оккупационную политику, проблему беженцев и вопрос создания национальных воинских частей (включая восприятие последовавших проявлений героизма и больших потерь).

Курляндия, наряду с Литвой и частью территории современной Белоруссии, была объявлена «областью управления Верховного главнокомандующего Восточным фронтом». Характеризуя оккупационный режим, латышские историки отмечают: «Местная общественная жизнь, деятельность различных обществ, издание прессы почти полностью прекратились. Стремительными темпами шло онемечивание — в учреждениях, на предприятиях, в школах был введен немецкий язык. Была установлена строжайшая цензура, введено ограничение на свободное передвижение, введен строжайший контроль на дорогах, созданы концентрационные лагеря для провинившихся, жандармерии были предоставлены широкие полномочия в каждом уезде Курземе. С интересами местных жителей, за исключением интересов курземского дворянства, немецкие военные власти не считались» [9].

В работах латышских историков упоминаются планы германского истеблишмента относительно «старых немецких земель» в Прибалтике, в которых были представлены различные комбинации колонизационно-аннексионной политики с использованием инструментов этнической чистки территории и онемечивания оставшегося латышского населения. Своего рода полигоном рассматривалась Курляндия, треть земель которой в первоочередном порядке следовало распределить среди новых немецких колонистов из Германии. Аннексионные требования инспирировались Берлином через «Балтийский совет доверия», составленный из балтийско-немецкого дворянства. Адепты германского колониализма открыто ссылались на «исторический опыт», согласно которому латышам уготована судьба вымершего балтийского племени — древних пруссов. [10] Это, как представляется, довольно глубоко вошло в социальную память латышей.

Как отмечают латвийские историки, германская оккупация Курляндии, отсутствие полной уверенности в стабилизации фронта и скудность резервов для размещения в прифронтовой зоне вызвали волны латышских беженцев вглубь России. Если семьи работников предприятий, эвакуированных из Риги [11] и других городов в централизованном порядке, получали возможность устроиться на новых местах, то остальные беженцы сталкивались с огромными трудностями. В современной латвийской историографии принято считать (и не без некоторых оснований), что официальные учреждения России оказались не готовы обеспечить кров и пропитание для людей, согнанных германскими войсками с родных мест, адаптировать их к условиям затягивающейся войны. В этой связи был дан карт-бланш национальным общественным организациям, призванным позаботиться о беженцах, наладить взаимодействие с государственными органами на местах. [12] 30 августа 1915 года в Петрограде состоялся съезд представителей разрозненных беженских обществ, на котором в целях сплочения латышей и организации работы по удовлетворению их текущих нужд был избран Центральный комитет помощи беженцам, в состав которого вошли депутаты Государственной думы Я. Голдманис и Я. Залитис, общественные деятели — В. Олафс, А. Бергс, Я. Чаксте и др. Комитет, действовавший до января 1918 года, развернул сеть в 260 отделений помощи латышским беженцам по всей России, сумел привлечь государственные средства и частные пожертвования, организовать культурно-просветительскую работу на латышском языке.

К настойчивости в работе по установлению системы взаимосвязей между группами латышей во внутренних губерниях активистов комитета подталкивала боязнь «распыления» значительной части латышского народа на просторах России (у литовцев и эстонцев, в меньшей степени затронутых эвакуацией, столь серьезной озабоченности не проявлялось).

 Для оценки масштаба проблемы беженцев, отмечаемых латышскими историками, можно привести следующий пример: даже в некоторых удаленных губерниях латыши составляли самую большую диаспору среди перемещенных лиц. Так, по итогам переписи беженцев, проведенной в Архангельской губернии, на 1 сентября 1916 года в ней обосновалось 4862 человека, из которых латыши составляли 2010 человек, тогда как поляки — 683, литовцы — 231, эстонцы — 56 [13].

В советской историографии и пропагандистской публицистике, с учетом правонационалистического «уклона» в деятельности комитета, преобладали критические нотки. В частности, упор делался на разоблачении хозяйственных махинаций верхушки комитета, обеспечившей себе вольготные условия существования на фоне военных тягот для основной массы латышского населения [14].

В современной латышской историографии и учебно-пропагандистской литературе деятельность Центрального комитета помощи беженцам описывается в превосходных тонах, причем акцент делается не столько на практических вопросах, сколько на политических. Он оценивается как «кузница кадров» для будущей независимой Латвии, в которой отрабатывались навыки общественной и государственной работы с отчетливым национальным рефреном при успешной «лоялистской» маскировке и отсутствии каких-либо репрессий со стороны властей. В некоторых учебных пособиях этот аспект заостряется следующим образом: «В Петрограде был создан Латышский центральный комитет по оказанию помощи беженцам, который в то время являлся единственной руководящей организацией всего латышского народа» [15]. В латышских эмигрантских публикациях также обращается внимание на роль этого комитета в постановке с декабря 1916 года вопроса об «объединении разделенных частей латышского народа в едином и непобедимом организме», включая латгальцев Витебской губернии [16] (хотя далеко не все из них считали себя латышами, а свой язык — лишь диалектом латышского).

В постсоветских учебниках проблема беженцев подана под специфически пропагандистским углом, критикующим царское правительство: «Положение беженцев было очень тяжелым, потому что правительство царской России о них не заботилось. Беженцы сами должны были организовывать помощь своим землякам. В эту работу активно включились представители латышской интеллигенции, которые в местах наибольшего скопления латышских беженцев в России создавали организации по оказанию помощи беженцам». [17] В другом учебнике утверждается, без контекста германского наступления: «Многих стать беженцами заставили силой русские войска. Оставшихся без родины и имущества беженцев в товарных вагонах развезли по всей России. Там они ютились в приютах, прозябали на станциях или в открытом поле. Помощь от правительства беженцам была незначительной». [18]

Как известно, в июле 1915 года, под впечатлением потери Курляндии, угрозы ее аннексии Германией, наплыва беженцев, а также смеси ярости и отчаяния в настроениях среди соплеменников, латышские депутаты в IV Государственной думе Я. Залитис и Я. Голдманис обратились в высшие военные инстанции с ходатайством об организации добровольческих латышских стрелковых батальонов. После утверждения 19 июля 1915 года положения об организации латышских добровольческих батальонов эти депутаты были поставлены во главе Гражданского комитета и обратились к латышскому народу с невиданными ранее националистическими призывами, особо выделяемыми современными историками из Латвии: «Собирайтесь под латышскими знаменами!» [19] Впоследствии латышские батальоны были развернуты в 8 полков, объединенных в две бригады, не считая девятого — резервного.

Любопытно мифотворчество вокруг этого дела в латышской учебной литературе: «Войска царской России оставили Курземе и Земгале без серьезного сопротивления врагу; казалось, что они не считали эту территорию своей землей, за которую стоило сражаться. Именно это обстоятельство способствовало появлению в латышском обществе идеи, что оборона Видземе, а также возвращение Курземе и Земгале должны осуществляться латышскими войсковыми подразделениями». [20] Образчиком негативного мифотворчества, рассчитанного на детей, можно считать следующий отрывок из учебника: «Армейское командование издало приказ о том, что Курземе должны покинуть все мужчины в возрасте от 18 до 45 лет. На просьбу курземцев остановить разорение земли верховный главнокомандующий вооруженными силами России великий князь Николай Николаевич ответил: «Плевать я хотел на ваше Курземе!» [21] Апофеозом националистического бахвальства можно считать следующий пассаж: «Царское правительство не доверяло малым национальным меньшинствам Российской империи, но уступило требованиям латышской общественности и согласилось на создание латышских стрелковых батальонов, а позднее полков. В июле 1915 года были утверждены правила формирования батальонов. Было опубликовано воззвание «Собирайтесь под латышские знамена!»  […] Части латышских стрелков были первыми национальными войсковыми подразделениями в армии царской России». [22] Разумеется, никаких «уступок требованиям» не было, а история национальных воинских и милиционных частей в России имела не одно столетие.

  Задействование латышских стрелков, вызвавшихся упорно защищать свои родные места, на самых трудных участках фронта было сопряжено со значительными потерями убитыми, ранеными и пленными. Это порождало брожение умов, в которых причудливо сочетались националистические нотки и восприимчивость к леворадикальной пропаганде, усилившейся после падения монархии в феврале 1917 года. Поползли злонамеренные слухи о том, что русское командование якобы специально создает условия для уничтожения латышских солдат под орудийным и пулеметным огнем немцев [23]. На этом фоне экзальтированная героизация в латышской печати и общественном мнении исключительно латышских стрелков привела к замалчиванию подвигов русских солдат [24]. В результате мало кто из латышских обывателей в январе 1917 года знал, что, например, вместе с 1-м Усть-Двинским и 7-м Бауским латышскими стрелковыми полками своей атакой у озера Бабите прославились в кровопролитных «рождественских боях» (23 декабря 1916 года — 2 января 1917 года) 11-й пехотный Псковский и 56-й пехотный Житомирский полки. Это стало истоком мифа о том, что смело сражались только латышские стрелки.

  Злонамеренные слухи времен Великой войны и горькие оценки историков переплелись в современной мифологии для латвийских школьников: «Кровавые бои продолжались, немецкое наступление было задержано, но Елгава и Курземе остались в руках немцев. Потери латышских стрелков — около 2000 убитыми и 7000 ранеными — были бессмысленны. Многие считали, что верховное командование русской армии сознательно стремилось уничтожить латышские полки. Хотя сознательное предательство не было доказано, возмущение латышских стрелков было обоснованным. Оно также имело большое значение в последующих событиях»; [25] Другие латышские авторы внушают школьникам: «Осенью 1915 года немецкая армия быстро продвигалась вперед на рижском направлении. Русская армия не боролась с полной отдачей, так как была апатичной; генералы не хотели и не могли вдохновить солдат на борьбу. Противника они считали превосходящим, а землю, за которую следовало бороться, чужой для себя» [26].

Стираются в Латвии из памяти и места захоронений русских воинов, их подвигов при защите большого Отечества. Так, латышский историк Янис Лисманис в своей фундаментальной книге, посвященной мемориализации мест боев и захоронений воинов на территории Латвии в период с 1915 по 1920 гг., дает описания и ссылки на 252 захоронения солдат Российской армии разных национальностей, отмечая при этом, что «большая часть из них не сохранилась до нашего времени». [27] Однако латвийский краевед Александр Ржавин приводит данные о существовании ранее около 500 таких захоронений, включая единичные и расположенные на немецких кладбищах. Подготовленный его стараниями мартиролог «Список захоронений воинов Российской армии, погибших во Вторую Отечественную войну (1.8.1914-3.3.1918) на территории Курляндской, Лифляндской и Витебской губерний Российской империи (с 1.9.1917 Российской республики)» доступен в электронном виде. [28]

Роль Февральской революции как катализатора автономистских (и скрытых сепаратистских) тенденций на не оккупированной немцами части Латвии отражена в научной, научно-популярной и учебной литературе: «У каждой нации есть право на самоопределение. Получение государственного суверенитета является неотъемлемой частью этого права. Латышская нация использовала историческую возможность и завоевала суверенное государство. Латвийское государство образовалось в период, когда Российская империя в Первой мировой войне стояла на пороге военного, экономического и политического краха. Февральская революция открывала широкие возможности для автономии живущих в России народов» [29].

В целом спектр вариантов военно-политических и территориальных решений местные историки представляют себе таким образом: «После Февральской революции мнения о дальнейшей судьбе Латвии были разными. Временное правительство считало Латвию неотъемлемой частью России, у населения которой не могло быть никаких прав на самоопределение. Крупнейшей латышской партией того времени были социал-демократы, которые раскололись на две группы — большевиков и меньшевиков. Большевики считали, что Латвия должна быть в составе России. Они были убеждены, что большевики должны взять всю власть в России, а также в Латвии, действуя в соответствии с учением К. Маркса о государстве диктатуры рабочих. В Латвии ими руководил Фрицис Розинь.

Меньшевистская часть Социал-демократии Латвии в большей мере защищала интересы латышского народа. Она требовала для Латвии права на автономию, чтобы латышский народ на своей земле мог свободно выбирать путь своего хозяйственного и культурного развития. Позднее они примкнули к сторонникам идеи независимого Латвийского государства и окончательно порвали с большевиками». [30]

Как известно, по мере продвижения германских войск, которым в августе 1917 года удалось форсировать Западную Двину и захватить Ригу и часть Рижского уезда, происходила большевизация латышских стрелков и значительной части мирного населения неоккупированных территорий, а также активизация национал-буржуазных и национал-интеллигентских кругов. Поток беженцев был уже не столь мощным, как в 1915 году; в Риге осталось немало латышей, что открывало этот региональный центр для различных политических спекуляций с германской стороны.

Наряду с фактором германской оккупации Курляндии и Риги (а с февраля 1918 — всей территории современной Латвии) расшатывали ситуацию отсутствие устойчивой власти в Петрограде, нарастание радикальных настроений и насилия, «похабный» Брестский мир, а также опасения в латышских политических кружках утраты родных земель «навсегда». Все это постепенно открывало путь к «интернационализации» прибалтийского вопроса, упованию на волю Антанты и/или германских сил, созданию уже в 1918 году марионеточных («правительство Ниедры») и коллаборационистских («правительство Улманиса») политических новообразований — вопреки мифам о решающей роли «Освободительной войны» против войск П.Бермонта-Авалова и красноармейцев.

Вызванная Первой мировой войной хозяйственная разруха и социальные беды (массовая безработица, нужда, голод, большая численность нетрудоспособных инвалидов войны) в сочетании с жестоким террором немцев на оккупированных территориях ощутимо задели широкие слои латышского населения и явились факторами его революционизирования [31]. В авангарде трансформации политико-административного ландшафта неоккупированной части Лифляндии стояли большевики, сочетавшие тактику создания новых органов власти (Исполнительный комитет Совета рабочих, солдатских и безземельных депутатов Латвии — Исколат) и борьбы за места в официальных структурах. Такой подход дал им не только возможность закрепить свое доминирование в советах, но и превратить в манифестацию торжества своей партии легальные выборные органы. Так, в сентябре 1917 года представители большевиков в Видземском земском совете получили голоса 63% фактических избирателей, а в ноябре за делегатов Учредительного собрания России — 72%. («Крестьянский союз» К. Улманиса, являвшийся наиболее популярной правой силой, довольствовался соответственно 36% и 23% голосов.) Таким образом, еще до октябрьского переворота 1917 года территория Латвии, не занятая немцами, считалась одним из самых большевизированных регионов России.

Стоит ли удивляться, что после переворота в Петрограде в не занятой немцами большей части Лифляндии и практически без сопротивления была установлена советская власть. Затем в условиях немецкой оккупации, подписания большевиками Брестского мира, Гражданской войны, иностранной интервенции прибалтийский вопрос был вытолкнут из внутриполитического контекста в международно-политическую плоскость. Под лозунгом борьбы с большевистской угрозой в схватку за передел прибалтийских окраин России вступились Германия, Великобритания, Франция и США.

После поражения Германии в Первой мировой войне Антанта использовала ее вооруженные силы в Прибалтике с конца 1918 года для «перемалывания» большевиков, а сами немцы, маневрируя между странами-победительницами, стремились, так или иначе, закрепиться в регионе. С одной стороны, победа большевиков в Гражданской войне в России, их заинтересованность в преодолении международной блокады, с другой стороны, стремление бывших союзниц России ослабить ее и, во всяком случае, создать «санитарный кордон» против большевизма на Западе, создали условия для международного признания суверенитета «буржуазной» Латвии.

В учебной литературе эти события подаются с изрядным цинизмом: «Россию раздирали военные действия и смута, в которые большевики широко вовлекали латышские стрелковые части. Их посылали на ликвидацию бунта бывших союзников большевиков — левых эсеров в Москве, против белогвардейской армии адмирала Колчака и в другие места». [32] Также школьникам внушается, что «большевики не отказались от имперской идеи, лишь замаскировав ее интернационализмом и тезисом о праве наций на самоопределение. Однако их попытка в 1919 году с помощью военного вторжения и разжигания гражданской войны сформировать в Латвии свой режим не увенчалась успехом». [33]

2 февраля 1920 года руководство Советской России заключило Тартуский мирный договор с Эстонией, а 11 августа — с Латвией, пойдя на территориальные и финансовые уступки. 26 января 1921 года Верховный совет стран Антанты по инициативе Франции принял решение о признании «де-юре» отделения Латвии и Эстонии от России. 28 июля 1922 года, последней из стран-победительниц, юридически признал Латвию, Литву и Эстонию Вашингтон, причем с оговоркой госсекретаря США Ч.Э. Хьюза: «...Соединенные Штаты последовательно настаивали, что расстроенное состояние русских дел не может служить основанием для отчуждения русских территорий, и этот принцип не считается нарушенным из-за признания в данное время правительств Эстонии, Латвии и Литвы, которые были учреждены и поддерживаются туземным населением» [34].

Судьба Латвии и других прибалтийских земель решалась при прямом вмешательстве внешних сил, в условиях военной и послевоенной разрухи, с учетом зарубежных геополитических наработок и идеологического противостояния. Определенной части латышского общества удалось решить вопрос создания национального государства в свою пользу. Не вдаваясь в подробный разбор споров о легитимности тех или иных решений в условиях присутствия иностранной военной силы, обратим внимание на вопрос их репрезентативности. Население латвийских территорий в годы Первой мировой войны уменьшилось почти вдвое, считая погибших, эвакуированных, беженцев и мобилизованных в армию: из примерно 2500 тыс. человек, проживавших в 1914 году, в 1918 году насчитывалось лишь около 1300 тыс. человек. Данная статистика дает яркое представление о степени деформации довоенного общества Курляндии и Лифляндии, многие лучшие представители которого погибли или остались в ключевой момент истории вне пределов Латвии. Эти и другие «неудобные» вопросы в современной латвийской исторической науке и памяти стараются не поднимать.

http://imhoclub.lv/ru/material/geroika_i_stradanija#ixzz3DYMV0ajJ

[ИСТОЧНИКИ]
Источники

[1] Бутулис И., Зунда А. История Латвии. Рига, 2010. С. 68.

[2] Блейере Д., Бутулис И., Зунда А.. Фелдманис И. История Латвии. XX век. Рига: Jumava, 2005. С. 70.

[3] Воробьева Л.М. История Латвии: от Российской империи к СССР. Кн.1. / Фонд «Историческая память»: Российский институт стратегических исследований. М., 2009. С. 88.

[4] См.: Занимательная история латвийских русских-2. (1914—1920 гг.) Рига. 2009. С. 166.

[5] См.: Пухляк О.Н. Прибалтийские губернии летом-осенью 1914 г. в описании газеты «Рижский вестник» // Россия и Великая война: опыт и перспективы осмысления роли Первой мировой войны в России и за Рубежом. Материалы международной конференции. Москва, 8 декабря 2010 г. — М.: Издательство Московского университета, 2011. С. 164-180.

[6] Бутулис И., Зунда А. История Латвии. Рига: Jumava, 2010. С. 69.

[7] Великая забытая война. М.: Яуза; Эксмо, 2009. С. 93, 94.

[8] Блейере Д., Бутулис И., Зунда А.. Фелдманис И. История Латвии. XX век. Рига: Jumava, 2005. С. 73.

[9] Блейере Д., Бутулис И., Зунда А., Фелдманис И. История Латвии. XX век. Рига: Jumava, 2005. С. 74.

[10] Там же, с. 74-75.

[11] Только из Риги было вывезено оборудование 352 промышленных предприятий и эвакуировано около 80 тыс. рабочих; в целом около четверти миллиона рижан покинуло город, эвакуацию которого с лета 1915 года современные латвийские историки оценивают как «поспешную и ненужную» (См.: Бутулис И., Зунда А. История Латвии. Рига: Jumava, 2010. С. 69).

[12] Блейере Д., Бутулис И., Зунда А., Фелдманис И. История Латвии. XX век. Рига: Jumava, 2005. С. 75.

[13] Трошина Т.И. Великая война... Забытая война... : Архангельск в годы Первой мировой войны (1914—1918): книга для учителей. Архангельск: КИРА, 2008. С. 130.

[14] См., например: Мишке В. Кто такие латышские буржуазные нацио­налисты. Рига, 1956. С. 40—41.

[15] Баумерт И., Курлович Г., Томашунс А. Основные вопросы истории Латвии. Учебное пособие. Рига: ZvaigzneABC, 2002, С. 54.

[16] Высказывание католического епископа, проф. Я.Ранцанса, цит. по: Šilde Ā. Latvijas vēsture. 1914-1940. Stokholma: Daugava, 1976. 20. lpp.

[17] Баумерт И., Курлович Г., Томашунс А. Основные вопросы истории Латвии. Учебное пособие. — Рига: Zvaigzne ABC, 2002. C. 52-54.

[18] Курлович Г., Томашун А. История Латвии для основной школы. — Рига: Zvaigzne ABC, 2002. C. 172.

[19] Блейере Д., Бутулис И., Зунда А., Фелдманис И. История Латвии. XX век. Рига: Jumava, 2005. С. 75.

[20] Баумерт И., Курлович Г., Томашунс А. Основные вопросы истории Латвии. Учебное пособие. — Рига, «ZvaigzneABC», 2002. C. 54.

[21] Klišāns V. Vēsturevidusskolai. III daļa. Mācību grāmata. Rīga: Zvaigzne ABC, 2005, 56. lpp. Переутвержден Министерством образования и науки ЛР в 2008 году.

[22] Курлович Г., Томашун А. История Латвии для основной школы. Рига: Zvaigzne ABC, 2002. C. 176, 177.

[23] Balodis A. Latvijas un latviešu tautas vēsture. Rīga: Kabata, 1991. 165. lpp.

[24] См.: Гайворонский К.С. Рождественские бои как пример удачной «исторической приватизации» // Россия и Великая война: опыт и перспективы осмысления роли Первой мировой войны в России и за Рубежом. Материалы международной конференции. Москва, 8 декабря 2010 г. — М.: Издательство Московского университета, 2011. С. 47-54.

[25] Баумерт И., Курлович Г., Томашунс А. Основные вопросы истории Латвии. Учебное пособие. — Рига: Zvaigzne ABC, 2002. C. 57.

[26] Goldmane S., Klišāne J., Kļaviņa A, Misāne I., Straube L. Vēsture pamatskolai. Latvija 20. gadsimtā. Mācību grāmata. Rīga: Zvaigzne ABC, 2006. 26. lpp.

[27] Lismanis J. Kauju un kritušo karavīru piemiņai. Rīga: N.I.M.S., 1999. XV. lpp.

[28] http://voin.russkie.org.lv/2ov_bkm.php

[29] Kurlovičs G., Tomašūns A. Latvijas vēsture vidusskolai. 2. daļa. Eksperimentāla mācību grāmata. Rīga: Zvaigzne ABC, 2007, 28. lpp.

[30] Курлович Г., Томашун А. История Латвии для основной школы. Рига: Zvaigzne ABC, 2002. C. 187.

[31] Воробьева Л.М. История Латвии: от Российской империи к СССР. Кн.1 / Фонд «Историческая память»; Российский институт стратегических исследований. М.. 2009. С. 97.

[32] Курлович Г., Томашун А. История Латвии для основной школы. — Рига: Zvaigzne ABC, 2002. C. 189, 190.

[33] Kurlovičs G., Tomašūns A. Latvijas vēsture vidusskolai. 2. daļa. Eksperimentāla mācību grāmata. Rīga: Zvaigzne ABС», 2007, 28. lpp.

[34] Цит. по: Фоменко А.В. Прибалтийский вопрос в отношениях США с Советской Россией: 1918—1940. От появления независимых прибалтий¬ских режимов до включения их в состав СССР. М.: ЛЕНАНД. 2009. С. 60.


Tags: Первая мировая, Российская Империя, историческая справочная, латышские стрелки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment