maksim_kot (maksim_kot) wrote,
maksim_kot
maksim_kot

Categories:

Курляндские битвы маршала Ерёменко

А.И. ЕрёменкоКурляндские битвы маршала Ерёменко

Неизвестные подробности из дневника полководца

«Василевский сообщил разговор, который был 7.11.44 у Сталина… Я сделал заключение, что после разгрома противника в Курляндии я буду назначен на Дальний Восток, а на мое место будет назначен Масленников. Но этого не случится, так как Германия раньше капитулирует, чем это произойдет, она капитулирует сейчас же после разгрома группы войск «Курляндия» — из этой дневниковой записи видно, какое значение командующий 2–м Прибалтийским фронтом генерал Еременко придавал сражению за Курземе. Речь шла ни больше ни меньше о капитуляции Германии!
[Spoiler (click to open)]

Восточный форт Германии

У Еременко были основания для столь оптимистических прогнозов. Отрезанная после Рижской и Мемельской операций в Курземе группа армий «Курляндия» насчитывала под 400 тысяч человек — больше, чем было у Паулюса под Сталинградом. Уничтожение такой группировки было бы катастрофой для рейха. Именно эту цель и ставил себе советский военачальник: «Выйти к берегам Балтийского моря в районе Вентспилса… разгромить или захватить в плен разрозненные и расчлененные части и соединения противника».

Проблема была в том, что пока они еще не были «расчлененными». Командующий ГА «Курляндия» генерал Шернер настраивал своих подчиненных на борьбу до конца: «На нынешнем этапе войны борьба ведется за Германию как за крепость. У каждой крепости есть внешние форты. Они являются волнорезами, сдерживающими вражеский натиск, они ослабляют силы врага, прежде чем он достигнет ее крепостных валов. Курляндия является таким внешним восточным фортом Германии». Эти слова Шернера на уровне дивизий трансформировались в такие приказы: «Командные пункты полков располагать не далее 1 км от переднего края. Участок между командным пунктом и передним краем обороны считать полем боя. Командир батальона и полка, у которого солдаты оставят первую линию или же самовольно отойдут, немедленно должен быть отстранен от должности и предан суду».

Кстати, Еременко уже в послевоенных мемуарах немало удивлялся тому, что в Курляндии «во время нашей артиллерийской подготовки гитлеровское командование не уводило живую силу в глубь обороны с целью ее сохранения, как это делалось раньше. Пехота продолжала укрываться в траншеях, на их дне и в нишах, не отходя ни на шаг. Поэтому с переносом нашего артиллерийского огня в глубину гитлеровцы встречали атакующих залпами из всех видов оружия, стремясь не допустить вклинения нашей пехоты в свои боевые порядки».

Это было живое воплощение шернеровского приказа «Ни шагу назад!», хотя и приводило в ходе советской артподготовки к выводу из строя 65% личного состава немецких батальонов, занимавших окопы первой линии. Но Курляндия была единственным участком фронта, где немцы могли позволить себе такую роскошь. Почему? Об этом чуть позже.



Как Ставка обманула немцев

Надо сказать, что советская Ставка Верховного главнокомандования не разделяла оптимизма Еременко и вовсе не считала, что разгром в Курляндии вынудит Гитлера капитулировать. Для нее это было вообще второстепенное направление — и это была вторая проблема командующего 2–м Прибалтийским фронтом. Главной целью оставался Берлин. Туда и стягивались лучшие силы.

«И еще один вопрос при разговоре (с Василевским) затрагивался — это о сроках наступления на Германию. Тов. Сталин говорил, что нам нечего торопиться, пусть раньше начинают союзники. Если мы будем действовать, то союзники будут молчать. Операция должна начаться в январе месяце, а то и до весны обождать».

«Самая успешная операция по дезинформации противника была проведена осенью 1944 года. В тот момент советская разведка получила информацию о подготовке немцами контрудара на Западном фронте. И по заданию Сталина было сделано все, чтобы убедить германское командование в правильности разработанного им плана, — утверждает Александр Север в книге «СМЕРШ». — С помощью нескольких десятков немецких агентурных групп, захваченных и перевербованных военными чекистами, немцам была передана дезинформация о том, что Красная армия измотана и ее наступление предстоящей зимой не планируется. В итоге вермахт начал известное наступление в Арденнах и в боях с англо–американскими войсками понес внушительные потери. Не меньшие потери понесли союзники, и их наступление на восток практически приостановилось».
Но тишина в центре советско–германского фронта не означало затишья на флангах. Как раз наоборот, чтобы немцы не смогли перебросить под Берлин разные «вкусные» дивизии из Венгрии и Курляндии, фланговые фронты получили приказ — атаковать.

http://darbabalss.eu/130_LSK/riga1944.jpg

«Генерал Туман»

Наступление 2–го Прибалтийского фронта было намечено на 20 ноября 1944 года. Курземе в это время просто утопало в грязи, но Еременко полагал, что так оно и лучше: «После прорыва — с движением вперед сворачивать в колонны и усилить темп продвижения — бегом бежать, снижать вес, действовать днем и ночью. Куй железо, пока горячо. Грязь нам на руку. Противник оставит все». Да, такое уже было, когда немцы при отступлении на Украине весной 1944–го бросали застрявшие в размякшем черноземе тяжелые орудия, машины и танки. Но кроме «генерала Грязи» здесь действовал и «генерал Туман».

Из–за него наступление начали только 23 ноября. А на следующий день пришлось и вовсе остановиться. «24 ноября с утра затянул молочной пеленой туман; видимость была не больше 300–400 м. Артиллерия стреляла вслепую. Весь день мучились с непогодой и вынуждены были прекратить наступление, — пишет Еременко в дневнике. — Погода оказалась на руку врагу. Мы не могли использовать нашу мощную артиллерию и авиацию. Немцы кричат о том, что они отбили наши атаки — наглая ложь, мы продвинулись на 4 километра, занято две траншеи, и, безусловно, наступление сулило развиться очень хорошо, но наступила резкая перемена в погоде — развезло дороги и туман остановил нас, а не немец».

В послевоенных мемуарах он, впрочем, посетовал не только на погоду, но и на другие обстоятельства: «К их числу относилась недостаточная обученность стрелковых подразделений, так как пополнение мы получили за 2–3 дня до наступления. Во время атаки пехота не всегда прижималась к разрывам своих снарядов. Не все части использовали обходный маневр во фланг и тыл опорных пунктов противника».

Вот тут–то и сказалась «второстепенность» курляндского направления для Ставки. Мало того, что пополнение здешние армии получали в последнюю очередь, так у них еще и стали отбирать «лишнее».

«Сутяжничество» с Жуковым

«Когда начинали операцию в Курляндии в средних числах ноября, 10–й танковый корпус был «вынут» из боевых порядков и отправлен на погрузку; на третий день боя был возвращен обратно, но уже опоздал для развития успеха. Где всему этому причина? Причина в тов. Жукове. Он все время стремился ослабить наше направление и усилить свое: «для меня», «это мне», — сетует в дневнике Еременко. — Вот и сейчас пошло дело на ослабление: забирают 3–ю ударную армию. 10–й танковый корпус. Идет сутяжничество между севером и центром».

3–я ударная армия примет потом участие в Берлинской операции, которую проведет Жуков, и там окажется явно нужнее. Что признает и сам Еременко в мемуарах. Но это было не первое и не последнее его столкновение с маршалом.

В 1957 году, когда на пленуме ЦК Жукова будут снимать с поста министра обороны, сам уже ставший маршалом Еременко отведет душу, приложив заодно и Василевского: «Сталинград — это лучшее творение нашей партии, а Жуков и Василевский присвоили себе эту победу. Вы знаете, в прошлом году, отвечая корреспонденту или представителю американских кругов, Жуков заявил, что под Сталинградом руководил «я», а когда «я» убыл — Василевский. Это заявление печаталось в наших газетах… Это зарвавшийся человек, потерявший всякую скромность, это человек необузданного тщеславия…» И продолжил: «На Сталинградском фронте с самого начала обороны и до победы был сам Никита Сергеевич Хрущев, который действительно является руководителем и организатором сталинградских большевиков».

Но это будет сильно позже, а пока в составе 2–го Прибалтийского фронта остались 1–я ударная, 22–я, 42–я, 10–я гвардейская армии и 19–й танковый корпус, с которыми Еременко начал готовить новую операцию.

Рождественские бои 1944–го

И снова всплыла проблема обученности солдат. «Был в полках 28–й гвардейской стрелковой дивизии, беседовал с красноармейцами — какой замечательный наш солдат, это же золото, клад нашей страны, нетребовательный, выносливый, храбрый, инициативный, смекалистый, скромный и преданный, — пишет Еременко накануне нового наступления. — В одной роте в прошлой беседе я выяснил, что они недовольны тем, что с ними ведут занятия строевой маршировки, а они оружия совсем не знают. Есть такие случаи, что в своей жизни стреляли всего один раз, и то мимо, и их не обучают». Есть характерные черты, которые сохраняются в армии веками, несмотря на любые революции. Ведь еще воевавший с Наполеоном унтер–офицер Бутовский вспоминал: «Французы на стоянке упражнялись в стрельбе, у нас, напротив, занимались мильд–ефрейторством (то есть муштрой), ружейными приемами и вытяжкой солдата, стрельба в цель была в редкость»…
Наконец, «сегодня канун генерального сражения по уничтожению 34 дивизий противника, зажатых в Виндавском «пузыре», записывает Еременко 16 декабря. Но «опять погода помешала, наземная видимость была хорошая, а авиация действовать не могла. Атака отменена».

Началось новое наступление 23 декабря и на острие его, нанося удар на Лестене, стоял 130–й Латышский корпус. Сражался он, как всегда, доблестно. Так, в бою под Дирбас немцы засели в двухэтажном кирпичном здании. Тогда расчет 122–миллиметровой гаубицы под огнем противника на автомашине выехал на прямую наводку и завалил здание 30 снарядами. Командир орудия сержант Каплан и наводчик сержант Звейниекс награждены орденом Славы III степени, замковый рядовой Кнолле — медалью «За отвагу».

Но… «Удар предполагаемого успеха не получил из–за того, что противник точно знал о нашем ударе. Это было установлено из документов, захваченных у убитого немецкого офицера; на захваченной карте точно были нанесены границы удара 130–го Латышского корпуса. Какая–то сволочь из штаба Латышского корпуса передала план нашего наступления. При таких условиях немцам легко было принять правильные контрмеры. Они перебросили на направление нашего главного удара 12–ю танковую дивизию и достаточное количество противотанковой артиллерии, — свидетельствует Еременко в дневнике. — Я все время нажимал на 19–й тк, на его командира тов. Васильева, чтобы он быстрее продвигался, но он никак не мог развить наступление и нес большие потери. Теперь, когда захватили карту, стало ясно, в чем дело».

Что ж, дневники тем и хороши, что в отличие от выскобленных цензурой мемуаров дают представление о том, что люди думали непосредственно в ходе сражения. Еременко, несмотря на запрет, вел их всю войну, и, опубликованные два года назад, они стали ценным подспорьем для историков, раскрыв многие неизвестные детали. Ведь в мемуарах этого эпизода уже нет. Хотя можно себе представить, как в декабре 1944–го фронтовой СМЕРШ шерстил корпусной штаб в поисках предателя.

У ветеранов Латышского корпуса иная версия неудачи 19–го корпуса: в глубине обороны немцы отрыли противотанковый ров глубиной 4 и шириной 8 метров. «На этот раз танкисты действовали пассивно, достигнув противанкового рва, остановились, не в силах его преодолеть, и понесли большие потери, — пишет полковник Бриежкалнс в книге «От Нарофоминска до Имулы». — Удивительно, но оказалось, что танкисты про этот противотанковый ров ничего не знали. Это при том, что в нашем корпусе каждый командир роты получил фотосхему, где были указаны все оборонительные объекты противника, в том числе этот ров». Еще удивительнее, что официальная советская «Борьба за Советскую Прибалтику» сетует как раз на то, что наши летчики так и не смогли вскрыть наличие этого рва — откуда же тогда в 130–м корпусе его аэрофотоснимки?



Темная история.

Впрочем, сам Еременко в дневнике признал: «Даже при таком условии, когда противник знал о готовящемся наступлении, если бы 19–й тк был введен в бой для наращивания наступления в первый день атаки, фронт был бы, безусловно, прорван, тактика атаки и быстрота ее проведения ошеломили противника».

Но кому он адресовал этот упрек? Ведь первый день наступления он вместе с представителем Ставки маршалом Василевским провел на командном пункте 22–й армии, в составе которой наступали и Латышский, и танковый корпуса. Кто же мешал ему ввести в бой танкистов в тот же день, а не 25 декабря? К этому времени в районе Лестене появились части 4–й танковой дивизии немцев, сумевшие запечатать наметившийся было прорыв.



Слишком много немцев

Впрочем, все это тактические частности. Оперативные причины, не позволившие Красной армии сбросить ГА «Курляндия» в море, были вполне адекватно изложены самим Еременко в послевоенных мемуарах. Заключались они в неслыханной по меркам советско–германского фронта концентрации двух немецких армий, стиснутых на небольшом пятачке.

«Враг в Курляндии оборонялся на сравнительно небольшом фронте в 220 км, имея лишь на 9 дивизий меньше, чем для обороны всей Эстонии, Латвии и Литвы. Это позволяло гитлеровцам создавать большую оперативную и тактическую плотность: по пехоте — 6 км на дивизию, по артиллерии — свыше 20 орудий на 1 км фронта. (Для сравнения: в 6–й гвардейской армии на Курской дуге — на направлении главного удара немцев — было 8–9 орудий на 1 км. — К. Г.).

В Режицко–Двинской и Рижской операциях при значительно растянутых фронтах противник мог занимать только первые траншеи, поэтому в первый же день обозначился прорыв обороны на глубину 8–12 км. В Курляндии у противника на глубину 5 км были оборудованы обычно две–три траншеи, плотно занятые войсками. В результате темп наступления в сутки был не больше 3–4 км, и то лишь на узких участках прорыва…
Нам нигде не удалось произвести оперативного прорыва, поэтому нельзя было ввести в бой танковые соединения.

Боевые действия обычно начинались при наличии 1,5–2 боекомплектов боеприпасов. Как правило, на 6–7–й день резко ощущался их недостаток, отсюда и темп наступления постепенно замедлялся…
У нас не было сил для равномерного одновременного удара по всему периметру полевой крепости, в которую была превращена Курляндия, враг имел возможность быстрого перераспределения сил по внутренним коммуникациям».

Это подтвердили и бои под Лестене, когда немцам удалось быстро перебросить к месту прорыва 4–ю танковую, 81–ю и 93–ю пехотные дивизии.

В начале февраля 1945–го Еременко был отозван в Москву и вскоре получил под командование 4–й Украинский фронт. Последняя «курляндская» запись в его дневнике датируется 21 марта: «Дела там после нашего отъезда не блещут, хотя оба Прибалтийских фронта сведены в один и значительное количество войск прибыло на усиление из бывшего Ленинградского фронта, и теперь все они под командованием тов. Говорова. Причем три мощных попытки сбросить противника в море не увенчались успехом. Уж если почти без танков
войска под моим командованием прошли больше 500 км, то при такой плотной группировке и такой сильной концентрации войск, как у Говорова, при таком количестве танков я бы, безусловно, закончил разгром немецкой группировки в Курляндии».

Еременко ошибался. Говорову точно так же не хватало пополнений и боеприпасов, как и его предшественнику. Поэтому немцы капитулировали в Курляндском котле только 9 мая. Но жертвы, понесенные Красной армией в тех боях, были не напрасны. Лучшие немецкие дивизии, такие как 12–я и 14–я танковые, так и не попали на берлинское направление, а 4–ю танковую из котла хотя и вывезли, но в совершенно раздербанном виде. Так что свою работу Прибалтийские фронты накануне решающих боев все же сделали.

Константин ГАЙВОРОНСКИЙ, 21.11.2014, "Вести сегодня"

иллюстрации подобраны мной, с сайта ДБ - maksim_kot

Tags: 1941-1945, СССР, историческая справочная, латышские стрелки
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments